Смилодон
Шрифт:
— Нет, нет, не надо! — раненый инстинктивно дернулся, засучил ногами, пытаясь отползти, его глаза в ужасе уставились на наконечник. — Осторожнее, сударь, ради бога, осторожнее. Одно неверное движение, сударь, и вы погубите невиновного. Я здесь ни при чем. Я просто посредник. Маленькое, ничего не значащее связующее звено. Мелкий торговец, имеющий свой скромный интерес…
Ишь ты, как заговорил-то, пес, когда приперло! Совсем по-человечьи.
— Э, парень, никак ты все врешь, — Буров, помрачнев, описал иглой восьмерку перед лицом Копченого Окорока и нацелил ее прямо в тонкогубый, судорожно оскаленный рот. — Скажешь тоже, торговец. Не верю, не верю.
А чтобы яснее показать всю глубину своих сомнений, он резко, кончиками пальцев, ударил раненого в пах. Словно стряхнул с них воду. И опять — рев, хруст эмали, прокушенная губа. А еще — лужица мочи.
— Богом клянусь, сударь, это не я, не я! Клянусь всеми святыми! — скорчившись, Копченый Окорок перевернулся на бок, подобрал под себя ноги и, окончательно сломавшись, глухо зарыдал: — Я просто иногда выполняю поручения госпожи де Дюффон. Маркизы де Дюффон. У нее салон неподалеку от церкви Святой Евстахии. Не убивайте меня, сударь, пощадите! У меня на иждивении больная матушка, четверо слепых сирот из приюта Сен-Мартен и парализованный праведник, посвятивший жизнь служению Приснодеве. Пощадите, сударь, пощадите, заклинаю вас именем господа, спасителя нашего! Те Deum <Начальные слова торжественного католического гимна, примерно “Тебя, Бога, хвалим”.>…
Как все садисты и палачи, своей собственной боли Копченый Окорок не переносил…
— Ну и мразь, — Буров, не удержавшись, ткнул иглой и с отвращением, словно увидев нечто пакостное, отвернулся. — Блевать тянет.
Копченый Окорок вздохнул, выгнулся дугой и замер. Глаза его выкатились из орбит, челюсть отвалилась, изо рта пошла клубами розовая пена. В хозяйстве у Гийома что яд, что арбалеты были самой высшей пробы. Наступила тишина, лишь потрескивало в камине да капало со стола, смешиваясь с кровью, разлитое в суматохе вино. Красное на красное. Подобное притягивает подобное. Да, похоже, “Клоп кардинала” нынче насосался досыта…
Буров с шевалье вышли в странным образом опустевший зал, не встретив ни души, выбрались на улицу. А вот верный Бернар оказался на месте, да не один, в компании пирующих псов, которые с радостным рычанием лакомились внутренностями брата-волкодава, уже выпотрошенного, освежеванного и присобаченного на запятках. Бернар тоже был в настроении преотличном и, что-то весело мурлыча, скоблил ножом окровавленную, снятую со знанием дела шкуру. Вились жирные осенние мухи, чавкали блаженствующие псы, в воздухе стоял смрад разделочного цеха. Только вот не из кабака ли несло?
— Трогай! — Буров и шевалье запрыгнули в карету, Бернар, отложив скобление, взялся за вожжи, орловцы ударили копытами, лихо приняли, понеслись стрелой. Заскрипели мощные английские рессоры, дробно застучали обода, потянулась струйка из туши волкодава, оставляя мокрый отчетливый след. Поехали…
— А знаете, князь, я заметил одну странную закономерность, — Анри извлек из ножен шпагу, глянул, помрачнел, со вздохом вытащил платок. — С вами не соскучишься, но и толком не пожрешь. — Плюнул на батист, повернулся к свету и принялся оттирать от крови клинок. — Общение с вами вредно для желудка. Нет, право же, так нельзя. Поехали обедать…
Он был в это мгновение похож на взрослого обиженного ребенка. Зрелище триумфа огнестрельного оружия, похоже, здорово испортило ему настроение.
— Вы совершенно правы, мон ами, питаться надо регулярно. А также вкусно, — улыбнулся Буров, понимающе кивнул и плотоядно почмокал губами. — Ах если бы вы только знали, как готовят рыбу на рынке, что на улице Ферронри! А какие там яйца, вареные в уксусе! А какое пиво! Про вафли, хрустящие на зубах, я уж и не говорю…
Не забыл, значит, как колбасил по Парижу в статусе Барабасова преемника в толстых кожаных штанах и вонючих ботфортах. Не забыл, на всю жизнь запомнил.
— Да ладно вам, князь, не старайтесь, — шевалье рассмеялся, вложил шпагу в ножны и великодушно сменил гнев на милость. — Что с вами делать? Так и быть, поехали к этой чертовой колдунье. Бог с ними, с вафлями, хрустящими на зубах.
Дорогу к старой шарлатанке отыскали без труда — лиард <Мелкая серебряная монета.>, брошенный уличному нищему, сделал свое дело. Жила одноглазая Анита в тесном переулке, вход в который еще не так давно закрывался ночью массивной цепью. Это было царство нищеты, узкая зловонная расщелина, никогда не видевшая солнца, экипажей и хороших манер. Буров и Анри нырнули в коридор, более похожий на подземный ход, спустились по ступеням, скрипящим под ногами, и остановились перед дверью, окованной железом. Где-то рядом пищала мышь, пахло погребом, помойкой, смрадный полумрак был ощутимо плотен, напоминал туман и действовал на психику. Веселенькое местечко, нечего сказать.
— Ну что там расстучались, не заперто! — сипло отозвался скрипучий, сразу и не разберешь, то ли мужской, то ли женский голос. — Валяйте! Но не запустите крыс.
Буров и Анри вошли, прищурились, привыкая к свету, — масла и свечей здесь не жалели. Да и вообще все в этой просторной, с высоким потолком комнате носило отпечаток достатка. Мебель была массивной и резной, песочница на письменном столе — литого серебра, запах благовоний, летающий над жаровней, — плотным, густым, ударяющим в голову. Это был словно островок благополучия в море нищеты, грязи и забвения. А вот хозяйка его выглядела, прямо скажем… далеко не блестяще, и это несмотря на ухищрения в одежде, парфюмерии и стоматологии. Сморщенное лицо ее было нарумянено и набелено, зубы — вызывающе фальшивы, пышное платье, с оборочками, но без панье, напоминало о временах Мазарини <То есть о XVII веке.>. Один ее глаз был закрыт экраном из лакированной кожи, другой немилосердно слезился и взирал на пришельцев насмешливо. Смотреть на старую колдунью было интересно и страшно…
— Ну, с чем пожаловали, красавчики? — Она закрыла толстую, окованную по углам железом книгу и тяжело поднялась из-за стола. — А ведь и впрямь, что один, что другой. Эх, скинуть бы мне лет двадцать пять. А лучше тридцать…
Передвигалась она, хромая, в густом облаке амбры, напоминая ожившего мертвеца.
— Пожаловали вот с этим, — любезно отозвался Буров, вытащил многострадальный болт и снял с наконечника пробку. — Отрава ваша?
В его галантности и ровном тоне что-то неуловимо предвещало беду.
— Ну-ка, ну-ка, — колдунья, оживившись, помусолила палец, с достоинством провела им по игле и медленно, с чмоканьем, сунула в рот. — М-м-м, — сплюнула прямо на пол, скривилась, как от горького, вытерла ладонью губы. — Моя, моя. Это очень хороший яд, он приготовлен из внутренностей змей, легкого замученной до смерти жабы, аконита, бычьей крови и настойки мандрагоры <Мифическое растение, которое якобы произрастает у основания виселиц.>, сдобренной мочой убийцы, повешенного в полночь. Действует мгновенно.