Смерть старателя

Сайт издательства www.veche.ru

Аркадий Цукан привычно проснулся с рассветом и, стараясь не разбудить жену, которая так и осталась навсегда Осиповой, что его долгое время удивляло, принялся хлопотать над утренним чаем. Тут же вдогон ухмыльнулся, вспомнил, что проводил Марию на самолет до Москвы и твердо пообещал, потрясая билетом, через две недели вылететь следом, завершив все дела, которые после ареста Дмитриенко и бандитов Резвана Мансурова не требовали цепкой бдительности и осторожности на каждом шагу.

Он пьет крепкий чай из прокопченной алюминиевой кружки – ее Мария не раз грозилась выбросить на помойку, улыбается, думает не о старательских хлопотах, как это случалось обычно, а о Марии, которая сумела в свои пятьдесят оставаться любвеобильной таинственной женщиной, ее он иногда зовет «упертой Машуней», а изредка Голубикой, не находя других ласковых слов, а когда она обижается, то целует с искренней страстью, и она тут же отмякает и прощает ему многое, а главное, бесконечную приисковую круговерть от зори до заката. Раньше говорила, да сколько же можно ломить! А потом поняла, что бессмысленно, перестала ворчать. Но перед отъездом в Анапу сказала, сведя к переносице черные бровки, как говорила когда-то Анна Малявина:

– Хватит, Аркаша! Всё, последних разов не будет. Сыну под сорок, пусть управляется сам.

Осень колымская, словно шалая баба, играет ярким своим разноцветьем перед долгой зимой. Он смотрит через окно на линейку охристо-багряных тополей, на дальние отвалы отработанной породы, которые затянуло желтой и бурой кустарниковой порослью, скрашивая безжалостные раны распадков, ручьев и речушек, где прошли они бульдозерами по второму, а то по третьему разу, выбирая остатки россыпного, когда-то богатого золота. Пытается представить, сколько золота пропустил через свои руки – тонну, а может и две. Вспомнил самородок Монах, который принес столько жутких дней и ночей, когда казалось, что малость – и наступит конец. Но выдержал и даже передал самородок Анне Малявиной, а он сгинул, пропал и не принес никому радости.

Не сдержался после поминок, спросил сына, не говорила ли Анна, что-либо о самородке. Иван глянул, как на больного. Помолчал, припоминая последнюю жуткую ночь в больнице, ответил раздумчиво:

– Она сбивчиво говорила о каком-то будильнике… Чтобы я не трогал будильник, но я принял это за бред, она стала заговариваться от боли, почти никого не узнавала. Утром пошел в магазин, купить перекус, и так мне стало хреново, что не удержался, взял чекушку водки, выпил в тамбуре из горла, заел плавленым сырком. Когда вернулся в палату, мама лежала на полу мертвая с багрово-синим лицом.

Водку в сезон Цукан не пил вовсе, а на поминках после долгого перерыва напился, как он сам для себя определил – «вдрызг». Утром, отсвечивая в зеркале помятым лицом, старался уйти от разговоров про жизнь, его так припоганило внутреннее состояние, что посмотреть, пошарить, где может быть этот будильник, желания не возникло. Позже, в суете сборов, после первой рюмки «на поход ноги», это и вовсе ушло, забылось, чтобы потом всплыть снова с неизбежным, что же я раньше-то… Самородок в большом старом будильнике, да разве найдешь его нынче, подумал Цукан.

Анна Малявина смотрела в мутную черноту окна. Фары выхватывали заснеженную дорогу, угол соседского дома Агляма, покосившуюся огорожу и снова непроглядная зимняя темнота. На льняной скатерти – клеенок не признавала – лежал золотой самородок, а она не ощущала ни радости, ни страха. Что странно. Хорошо помнила, как допытывался осенью следователь с броской фамилией Ахметшахов. Почему и запало: «Капитан КэГэБе Тимур Ахметшахов», – произнесенное им веско с нажимом.

– Покажите вещи, какие оставил Аркадий Федорович Цукан.

Он беззастенчиво прохаживался по дому. Взял в руки шкатулку с затертой палехской картинкой… «Эх, да на тройке, да с бубенцами! Старинная?»

– Да. Дедова… Аркадий вещей никаких не оставлял…

– И самовар, какой у вас знатный. С медалями. Вы не торопитесь, Анна Алексеевна, подумайте, может сыну что-то передавал? Вам?

– Сыну куртку подарил трехцветку японскую. Продукты привез, так мы их и съели потом. Деньги мне в руки совал, так я не взяла. А вещи его упаковала в коробку. Как приехал по осени, так и всучила всё до последней картонки. Да и вещей-то у него – кот наплакал.

– А в октябре?

– В октябре приезжал, да… Хотел помириться. Но дальше сеней не проходил. Я ему сразу коробку с письмами и фотками отдала – и ауффидерзейн, как сам он любил повторять.

– Вы хоть знаете, что статья ему светит расстрельная, – продолжал наседать капитан КГБ. – А вы пострадаете за пособничество. Оно вам надо?

Анна подобралась, спину выпрямила.

– Не надо пугать. Я пятнадцать лет отработала на Колыме и золота перевидала не в пример вашему. Нет у меня ничего, и не было. Аркадий хоть с придурью, но сына своего любит, и подставлять бы не стал.

Ахметшахов после этого хохотнул, скрывая смущение, и поторопился записать свой телефон: «На всякий случай…»

На том и расстались спокойно, без лишних угрызений совести.

Теперь перед ней лежал этот окаянный самородок, местами отполированный водой до блеска, а в изгибах, покрытый чернью из-за чего походил, если развернуть к свету, на фигуру согбенного человека. Или сурка… Или нет, это же монах в островерхой шапке – решила она.

Письмо принесла почтальонка Зухра и сразу затараторила с порога:

– Теть Ань, ты баню завтра будешь топить? А то мы придем, я чак-чак испеку. Чайку попьем…А ты слыхала, что в магазин санаторский обувь завезли?

Проводила Зухру до самой калитки, узнав разом все деревенские новости. А она все не унималась, тараторила, путая согласные, и у самой калитки выдала со смешком: «Тут у нас на Садовой отставник дом купил. Одинокий мужчина. Хочешь, познакомлю?.. Ой-ой, покраснела! Хочешь, хочешь, я знаю, – дразнила бесстыжая Зухрушка. А она смущенно отнекивалась, наливаясь багровой краснотой, ощущая, жаркий позыв женской плоти, при одном только упоминании об одиноком мужчине.