Сикерт / Sickert

Действующие лица:

АННА ПЕНДРАГОН – молодая журналистка (23 года).

УОЛТЕР СИКЕРТ – старый художник (74 года).

Декорация:

Захламленная студия в неопределенном месте, затерянная в лабиринте дворов и улочек в грозовую ночь 1934 г. Незаконченные картины, одна на мольберте, сундуки, тикающие часы, костюмы, книги, необходимые материалы для живописи. Старая кровать, на которой натурщицы Сикерта время от времени позируют, а он иногда спит днем. Деревянный стол, несколько стульев, старая кушетка на двоих. По центру авансцены невидимый камин.

(В темноте слышны звуки грозы. Дождь, ветер, гром. Жуткая ночь. Свет загорается в плохо освещенной студии Уолтера Сикерта, расположенной непонятно где, скорее всего, в Англии, возможно, и нет. Первая фраза звучит за сценой, когда СИКЕРТ, ему за семьдесят, входит в студию с АННОЙ ПЕНДРАГОН, журналистской чуть старше двадцати. Комната захламлена, старые сундуки, стол, стулья, кровать, повсюду незаконченные картины, одна на мольберте, несколько тикающих часов. По центру авансцены невидимый камин).

АННА. Я очень признательна вам за то, что вы нашли время встретиться со мной. Извините, что опоздала. Сбилась с дороги.

СИКЕРТ. Все сбиваются с дороги. Это естественное состояние человека.

АННА. Найти вашу студию не так-то легко. Тут просто какой-то лабиринт с проулками, лестницами, маленькими двориками, древними каменными тоннелями. Не уверена, что не заблужусь и в следующий раз.

СИКЕРТ. Меня это устраивает. Терпеть не могу, если кто-то приходит, когда я работаю. Когда не работаю – тоже. Вот Уистлер любил рисовать, когда люди постоянно приходили и уходили. Целый день он работал над полотном, вечером решал, что не складывается, все стирал, и на следующий день начинал снова, уже с другими людьми, которые приходили и уходили. Думаю, некое подобие хаоса его вдохновляло.

АННА. Вы от хаоса не в восторге?

СИКЕРТ. Меня зачаровывает хаос другого рода.

АННА. Какой же?

СИКЕРТ. Личностный хаос. Хаос одинокой души. Вы промокли насквозь, милая.

АННА. Все у меня хорошо.

СИКЕРТ. Вы подхватите пневмонию, и люди скажут, что я вас убил. Несомненно, в этих сундуках найдется подходящая вам сухая одежд. Иногда мне нравится одевать костюмы на моих натурщиц. Случается, нравится и снимать.

АННА. Не волнуйтесь обо мне, я переживу.

СИКЕРТ (находит одеяло). По крайней мере, накиньте на плечи одеяло и позвольте угостить вас вином.

АННА. Мне правда ничего не нужно.

СИКЕРТ (накидывает ей на плечи одеяло и усаживает). Ерунда. Присядьте у камина и постарайтесь согреться. И толика вина вам не повредит.

АННА. Ладно. Разве что глоточек.

СИКЕРТ. И куда, черт побери, я подевал вино?

АННА (смотрит на разобранную постель). Вы спите в студии?.

СИКЕРТ. В моем возрасте я засыпаю, где угодно. Но эта кровать появляется на многих моих полотнах. Как вы, вероятно, знаете, если изучали мое творчество. (Пристально смотрит на нее). Вы такая молодая.

АННА. Мне двадцать семь.

СИКЕРТ. Нет, конечно.

АННА. Хорошо. Двадцать пять.

СИКЕРТ. Я бы сказал, двадцать два.

АННА. Двадцать три.

СИКЕРТ. Милая моя, если вы начинаете с того, что лжете мне, что не позволит мне солгать вам? И поверьте мне, лжец из меня гораздо лучше вас, хотя бы потому, что практиковался я в этом на полстолетия дольше.

АННА. Я подумала, что не станете встречаться со мной, узнав, что я такая молодая.

СИКЕРТ. О, нет. Я предпочитаю молодых. Они сочные, как свиные мозги. (Находит бутылку вина). А вот и вино. Спрятал за глокеншпиль. Вам доводилось играть на глокеншпиле?

АННА. Нет.

СИКЕРТ. Слава Богу. Я знал одну женщину, которая вбила себе в голову, что дьявол поселился в ее глокеншпиле. И куда, скажите на милость, подевались стаканы для вина?

АННА. Напрасно вы так хлопочите ради меня.

СИКЕРТ. Никогда ничего не делаю ради кого бы то ни было. Я – невероятно эгоистичный старик, который, по большей части выживает благодаря загадочно эксцентричному и где-то коварному обаянию. Разве вас об этом не предупреждали?

АННА. У вас репутация эксцентричного человека.

СИКЕРТ. Так обычно полнейшие зануды говорят о тех, кто пугает их до смерти умом и креативностью. А вот и они. (Находит два стакана, достает носовой платок, протирает их). Последняя девушка, которая пила из этих стаканов, была почти такой же красивой, как вы. Рыжие волосы. Пухлые губы. Сладкая, как пирожок. Натурщица. Тогда она была обнаженной. На этой самой кровати. Если бы кровать могла говорить, сидеть мне в тюрьме. В свое время я славился дурной репутацией, и делаю все, что в моих силах, чтобы и теперь, в моем преклонном возрасте, ничего не менялось. (Наливает вино в два стакана). Если тебя до сих пор тянет к молодым, разве это преступление? Я отказываюсь испытывать стыд только потому, что не нужна мне женщина, которая выглядит так, словно упала с буксира. Ваш отец [1] тоже любит молодых, так?

АННА. Мой отец любит их всех.

СИКЕРТ. Я раз или два встречал вашего отца.

АННА. Все раз или два встречали моего отца.

СИКЕРТ. Мы пили вместе в Венеции до последней войны. Думаю, это была Венеция. Я знаю, пахло там, как в Венеции. Люблю Венецию, как мужчина любит красавицу с венерическим заболеванием. Должен держаться от нее подальше, но не могу заставить себя. Он – очень хороший журналист, ваш отец, а я знаю, о чем говорю. Сам писал для художественных журналов, но в целом предпочитаю рисовать проституток. Сейчас отвлекаюсь разве что на поэзию. (Протягивает ей один стакан и цитирует по памяти):

АННА. Это так отвратительно.

СИКЕРТ. Я же не конкурент лорду Теннисону. Так вы пошли по стопам вашего отца, так?

АННА. Я пришла сюда не для того, чтобы слушать похабные стишки и говорить про моего отца.