Чтение онлайн

— Оставьте меня здесь, я засыпаю…

— Тебе расхотелось увидеть Руан, глупец?

— Он далеко…

— Терпеть не могу таких манер!

Пар от дыхания инеем оседал на прикрывавших половину лица шерстяных шарфах; говорить они больше не могли, и капитан, схватив Полена за руку, силой заставил его подняться на ноги. Виалату, чтобы приободрить их, тихо сообщил:

— Впереди деревня или город. Я вижу дома.

Они смешались с другими группами беженцев, которые стекались к Ковно. Виалату шел впереди, Полен держался за его плечо, а капитан — за плечо слуги. Так, держась друг за друга, они добрались до харчевни, не ведая, что в ней незадолго до того останавливался сам император. К вмурованным в стене кольцам были привязаны сани. Виалату подвел своих шатающихся товарищей к дверям и открыл ее. Хозяин-итальянец загородил им вход. Но тепло, которое исходило из харчевни, придало им силы. Развязав шарф, закрывавший рот, актер с надменным видом произнес:

— Перед вами офицер-инвалид со слугой. Я веду их по этой пустыне.

— Кто мне это доказывать?

— У нас есть золото.

— Это есть другой разговор.

Виалату бросил на пол горсть монет. Поварята бросились собирать их, а трактирщик, пересчитывая деньги, стал извиняться:

— Я не могу принимать всех.

— А этого?

Трагик Виалату кивнул в сторону укутанного в одеяла больного, который лежал в глубине зала. Это был мужчина с бледным исхудавшим лицом, которого служанка поила бульоном. Несколько человек, здоровых на вид, но тоже изрядно исхудавших, сидели рядом.

— Это генерал Сент-Сюльпис. Он ранен, и мы сопровождаем его, — ответил один из них.

— Сент-Сюльпис? — воскликнул капитан д’Эрбини, — подведите меня к нему!

В поисках опоры он протянул вперед руку, и Виалату подвел его к командиру. Под плащом и одеялами на генерале был расшитый мундир, который служил ему защитой и пропуском. Казаки не решались убивать и грабить высших офицеров: их пленение приносило гораздо больше выгоды, чем их останки.

— Мой генерал! — как на параде произнес, став на вытяжку, д’Эрбини.

— Слушаю вас, — ответил раненый.

— Капитан д’Эрбини, 4-й эскадрон, в вашем распоряжении!

— Д’Эрбини…

— Вы мне доверили бригаду.

— Где же она?

— Здесь, мой генерал!

— Не понимаю…

— Бригада — это я! — воскликнул капитан и ударил себя в грудь.

А в это время Виалату наводил справки. Легко ли переправиться через Неман? Да, он вновь покрылся льдом. Можно ли на несколько дней остановиться в Ковно? Это рискованно, если русские вдруг пойдут на штурм города, расположенного на границе с Великим княжеством Варшавским. А русские войска, по слухам, совсем недалеко, всею в каких-то двух-трех лье. Сани? Саней нет. Те, что на улице? Это генерала и ею людей. Не будет ли трех свободных мест? Увы, нет.

— Господин капитан, — обратился к нему капрал из свиты генерала, — вы что-то уронили…

— Я?

— Погодите, я скажу вам, что это…

Капрал наклонился и вдруг отшатнулся, вскрикнув от неожиданности. Другие молчали.

— Что вы там нашли? — заорал капитан. — Я же ничего не вижу, ничего, кроме сплошной черной ночи.

— Это, знаете ли…

— Говорите! Я приказываю вам!

— Это ваш нос, господин капитан, — промолвил хриплым голосом Полен.

— Эти проходимцы боятся моего носа?

— Ну, нет…

— Так в чем же дело?

— Он отмерз.

— Ну и что с того?

— Он отвалился, господин капитан.

Нетерпение императора возрастало по мере приближения к Парижу, и особенно после того, как он на лодке переправился через Рейн и встретился с Монтескью. Посланец Бертье хотел вернуться в распоряжение начальника штаба. Он подтвердил, что императрица и ее сын чувствуют себя прекрасно и что роковой двадцать девятый бюллетень будет со дня на день опубликован в «Мониторе». С того времени Себастьян гораздо реже записывал разговоры императора. Наполеон стал больше шутить и был мало расположен к доверительным беседам. Снова — уже в который раз — он взваливал вину за ошибки в кампании на англичан. Что за манера отступать без боя, сжигая за собой провиант и города? Разве не таким же образом действовал Велингтон в Португалии? Разве при царе не было советника из Лондона, сэра Роберта Вилсона? Почему русские столько раз не воспользовались возможностью уничтожить нас: по своей некомпетентности или потому, что хотели сохранить достаточно сильную Францию в противовес влиянию англичан? Помимо подобного рода размышлений, которые он почти не развивал, император погрузился в чтение газет и несерьезных романов. В Вердене он попросил Себастьяна купить ему у известного кондитера драже и анисовых конфет. В Шато-Тьери он принял ванну и надел зеленый мундир пеших драгун императорской гвардии, оставив шапку и пальто на меху скорее не по причине холода, который был сносным, а из-за нежелания быть узнанным раньше времени. Своим неожиданным возвращением он хотел преподнести сюрприз. Сменив несколько карет, 17 декабря около полуночи путешественники въехали в Париж в невзрачной почтовой карете с большими колесами.

Они следуют по дороге из Мо, и, хотя карета закрытая, вынуждены зажать носы, проезжая мимо гигантской свалки, где под открытым небом сбрасываются нечистоты столицы. В районе Монфокон, где возвышается зловещая виселица, дорога идет вдоль полей, огородов, многочисленных ферм, контуры которых угадываются при свете фонарей.

Карета сворачивает налево, спускается по улице предместья Сен-Лоран, затем Сен-Мартен, минует выстроившиеся в четыре ряда липы Больших бульваров, которые заменили древние городские укрепления. Экипаж въезжает в слабо освещенные узкие улочки с беспорядочной застройкой. В это время суток они безлюдны и свободны от прилавков и столов, на которых днем торговцы выставляют товар.

И, наконец, перед ними императорский дворец Тюильри. Кучер въезжает через портик павильона Орлож. Почтовая карета останавливается перед часовыми, охраняющими парадный вход с колоннадой. Берейтор почтительно открывает дверцу кареты, и первым из нее выходит Коленкур, расстегивая плащ, из-под которого видна позолота мундира. Часовые пропускают приезжих, одетых в меховые плащи и зимние шапки. Часы бьют полночь.

Коленкур, император и Себастьян поднимаются по двойной лестнице, ведущей в вестибюль дворца, быстрым шагом проходят под аркой крытой галереи первого этажа с окнами в сад и стучатся во вторую с конца галереи дверь. Это апартаменты императрицы. Раньше их занимала королева, позднее Комитет общественного спасения свез сюда мебель из Версаля и Трианона и разместил в них армаду секретарей. На стук никто не отвечает. Коленкур продолжает стучать. Слышатся шаркающие шаги. Дверь приоткрывает седой швейцар с взлохмаченными волосами и влажными глазами. На нем ночная рубашка, как и на его жене, испуганно выглядывающей у него из-за спины с фонарем в руке. Обер-шталмейстер понимает, что причиной этого страха является его далеко не светский внешний вид и давно небритое лицо, и распахивает плащ, чтобы показать расшитый генеральский мундир. Но швейцар все так же подозрительно смотрит на них.

— Я герцог Винченцкий, обер-шталмейстер его величества, — шепотом произносит Коленкур.

За спиной швейцара шуршат юбки — к ночным визитерам спешат горничные императрицы. Император снимает с себя шапку и польский плащ. Наконец его узнают, вначале с изумлением, затем с радостью. У швейцара на глазах блестят слезы. Император прощается со своими спутниками:

— До свидания, Коленкур. Вам тоже нужно отдохнуть.

Дверь затворилась. Обер-шталмейстер и секретарь остались одни в темной дворцовой галерее, с их грубых сапог на навощенный пол натекли небольшие лужицы грязной воды.

— Вам есть куда идти?

— Нет, господин герцог.

— Тогда следуйте за мной.

По дороге к выходу им повстречался озабоченный камердинер в зеленой ливрее двора.

— Господа, это правда, что говорят?

— А что говорят?

— Что его величество вернулся.

— Вижу, что слухи распространяются быстро.

— Так это правда?

— Пойдемте, — сказал камердинеру Коленкур, — вы нужны мне.

Обер-шталмейстер и Себастьян сели в ту же почтовую карету, которая привезла их к дворцу, а камердинер расположился рядом с кучером. Они направились к великому канцлеру Камбасересу на улицу Сан-Доминик, что на другом берегу Сены, чтобы оповестить его о прибытии императора. Карета прогрохотала колесами по новому каменному мосту напротив Тюильри, проехала под портиком бывшего особняка Роклор, купленного и отреставрированного Камбасересом, которому нравилось давать здесь пышные, но скучные обеды. Над дорическими колоннами ворог в глаза бросалась крупная надпись «Особняк его светлости герцога Пармского».