Северка
Шрифт:
Мы сняли комнату в поселке, вблизи Евпатории, в доме у родителей
Ларисиной подруги. Здесь целый табор отдыхающих. Преимущественно украинцы. Они приезжают сюда ежегодно из-за недорогого жилья. В нашей комнате две кровати с пружинами и шкаф. За это мы платим два рубля в день. Няня снабдила нас в дорогу консервами: три банки лососи, две – шпрот, банка ветчины. Мы думали, что в Крыму не будет еды, раз уж в Москве трудности. Оказалось, что на пути к пляжу есть неплохая летняя столовая, с хорошим выбором продуктов и качеством.
Только осы плавают в стаканах со сливовым компотом и роют норки в креме в пирожных. Украинцы ежедневно готовят на плите во дворе, мы готовим иногда, чтобы добить свои банки.
В поселке растут грецкие орехи. Они покрыты зеленой оболочкой.
Никогда не задумывался, как они растут. Есть их пока рано.
Дорога на пляж занимает двадцать минут. Проходим через высохшее озеро с серой грязью. Здесь почему-то всегда свистит ветер, даже когда в поселке или на пляже его нет. Ползают вымазанные с ног до головы серой грязью люди.
Пляж – небольшой участок песка, ограниченный слева и справа сетчатыми заборами пионерских лагерей. Дно тоже песчаное. В воде вперемешку с людьми плавают большие скользкие медузы. Их три вида: прозрачные, розового оттенка и голубого. В воде они изящны и невесомы. Если вынуть ее обеими ладонями из воды, она становится тяжела и беспомощна.
Очень хочется съездить в Ялту, посмотреть на горы. Сначала я на электричке съездил в Симферополь на разведку, узнал расписание троллейбусов в Ялту и посчитал, сколько часов мы сможем там пробыть.
На следующий день поехали. В троллейбусных билетах указано время отъезда и конкретное место. Стоящих пассажиров нет. Горы. Они появились почти у моря. Каждую минуту открывается новый чудный вид.
Дорога непривычно узкая по московским меркам. До Ялты доехали за два с половиной часа, и времени хватило лишь на то, чтобы погулять по набережной и пообедать.
Купили билеты на экскурсию в Севастополь. Вместе с деньгами все сдают паспорта на проверку. Севастополь – военная база. 'Метеор' отходит от причала в Евпатории рано утром. А нам еще нужно доехать от поселка до Евпатории на рейсовом автобусе. На борту нас предупредили, что при подходе к Севастополю запрещается направлять фотоаппараты в сторону берега, громко хохотать и чесаться.
Высадились в исторической части Севастополя. Вдоль проспекта
Ленина, бывшего проспекта Нахимова, растут платаны. Необычные у них стволы – светло-зеленые со светлыми пятнами. У аквариума толпы галдящих пионеров. После свободного времени нас повезли на
Севастопольскую панораму. Город изрезан бухтами – неудобно для городского транспорта. В воздухе висит пыль. Гор нет. Общее впечатление – промышленный город.
В конце лета мне пришла повестка из военкомата.
Армия.
Как и большинство моих сверстников, я считал, что служба в армии – напрасно потерянные два года. Это справедливо до службы. В самом процессе мнение меняется. Служба просто любопытна с жизненной точки зрения, ведь такой возможности больше не представится. Жизнь в тысяче километрах от дома, на военном полигоне, где на сотни километров вокруг нет людей. Великолепная нетронутая природа.
Увольнения бессмысленны – в лес, разве что. Сутками вокруг одни и те же лица. Ничего личного – ни вещей, ни времени. С одной стороны солдат никогда не бывает один. А с другой стороны – нет возможности поговорить о чем-то не военном, не связанным с казармой, со службой.
Только перед сном, когда уже лежишь в кровати, есть пять минут на гражданские мысли и воспоминания. Пять минут, потому что на шестой минуте засыпаешь. Днем, что бы ни делал, каждый красноармеец ежеминутно ждет крика: 'Первая группа, строиться!', 'Становись!',
'Смирно!', 'Ко мне!', 'Не понял блин!'. Даже, во время перекура никогда не пропустишь их. Год за годом казарма – столовая, столовая
– казарма, казарма – плац, казарма – зона, баня, клуб. 99 процентов времени – наряды и работы. Раз в год стрельбы из автомата
Калашникова. Раз в год учения – бег по лесу с автоматом, с холостыми патронами. Раз в год бег на километр в ОЗК и противогазах. Никаких учений по тактике, как, например, на военной кафедре. Большинство солдат не знает, как обороняться или наступать. Так называемая военная специальность – пустая формальность. Например, меня к дембелю окрестили специалистом третьего класса, механиком по дизельным установкам. За полтора года службы видел эти дизели три раза. Нас научили нажимать кнопку – запускать и останавливать дизель и еще сливать отработанное масло.
В отношении физкультуры и спорта, пожалуй, у большинства солдат к концу службы происходят изменения. Например, я подтягивался два раза, когда призвали, перед увольнением – десять. На перекладине не научился переворачиваться. Бегать тоже не научился, но бег полюбил.
Некоторые солдаты ближе к дембелю качают мышцы гирями и штангой.
Один красноармеец сказал – дома некогда будет. Почему? Пить буду.
Вообще физическое развитие в армии зависит от самого солдата: хочешь
– развивайся, не хочешь – как хочешь. Когда вернулся домой, не покидало желание сохранить физическую форму. Так же институт навсегда прививает желание учиться.
Ушла какая-то зажатость. В начале службы многие красноармейцы стесняются петь в полное горло в строю, все бубнят под нос. И еще со временем у солдат появляется хитрость, как у крепостных: поменьше работать и не попадаться на глаза хозяевам. Командиры и шпана заставляют солдат все время работать – драить, мыть, мести, скрести, ходить строем. Формально сидеть солдат может, только когда курит.
Если солдат просто сидит, что ж это за служба? А если кто увидит, а если стуканет? Солдат быстро понимает ситуацию и старается всеми способами перехитрить хозяев. Вместо того, чтобы мыть полы, вода из ведра выливается и размазывается тряпкой. Ночью дневальный в казарме не стоит два часа напротив входной двери у тумбочки, как положено, а сидит у окна, посматривая на двери штаба, не идет ли дежурный по дивизиону, или узнает об этом из звонка сержанта – помощника дежурного.