Чтение онлайн

— А чего в письме будет? — сощурился ветеран.

— Ну, думаю написать, что если он не уймётся, то вдруг чего с детьми случиться может. Лучше сходил бы он к Акинфию и выпил мировую, а за волнение того, и за упущенную выгоду, подарил чего золотого и тяжёлого.

— А ежели он в полицию пойдёт?

— А в письме будет, что, если он в полицию пойдёт, у нас есть его люди в плену. Которых той полиции предъявим, и потом, Акинфий об этом письме не знает. Это Робин Гуд местный — корнет Дубровский решил справедливость восстановить. Увидит он полицейских возле дома Акинфия, и может даже не пытаться прятать родственников Костин, корнет до них даже в Австралии доберётся. Десятки людей за ним следить теперь будут. Пусть ходит и оглядывается.

— Хитро, а кто это корнет Дубровский?

— Это друг тёзки моего.

— Вона чё! Ясно. А кто этот тёзка? — решил получить побольше знаний за бесплатно дембель.

— Всё, Агафон. Иди спать, утром тебе в обратную дорогу. Да ещё и с пленным сделать тебе чего-то надо. Или там в Туле закопаете?

— Тама.

— И ладно. Пошёл я письмо писать.

Событие шестьдесят третье

Проклятый девятнадцатый век, проклятое воспитание: не могу стоять, когда мужчины сидят.

Фаина Раневская

Братья Василий и Иван Ломовы сидели на большой дубовой лавке у стены под иконами почти и напряжённо слушали рассказ зятя — купца Ерофея Ивановича Костина. Тот, как бы сидел на лавке, что стояла у противоположной стены, но всё время с неё вскакивал и подбегал почти к окну, чуть шторами бархатными занавешенному, и из-за шторы высунув бороду смотрел на улицу. После чего добегал до лавки, плюхался на неё и продолжал рассказ. Недолго. Опять вскакивал.

— Ты зад-то прижми к лавке, зятёк, — неодобрительно покрутил головой младший из братьев — Иван, — чего выглядываешь? Поздно выглядывать. Нужно было думать.

— И верно! — старший Ломов — Василий хлопнул себя ладонями по коленям, — Ты, Ерофей, совсем дурень?!

— Чего дурень? — пытавшийся вскочить Костин сел, обиженно глядя на родичей. Он был женат на их младшей сестре Ольге.

Сидели купцы в кабинете родоначальника династии… или, точнее, сына родоначальника. Осип Петров сын Ломов, которому на тот момент было 65 лет разбогател на торговле в Туле, а так как он был крепостным дворянина Матвея Борисовича Хрущева, то и решил выкупиться. Вдова дворянина получила за Осипа Ломова выкуп и освободила его. Вот сын Осипа — Сергей и основал династию купцов, что занялись производством самоваров из латуни и меди, а также другой кухонной утвари. Сергей Осипович умер в 1801 году, его семья перешла в мещанское сословие, но все равно вела торговую деятельностью. В 1811 году его сыновья Василий и Иван смогли вновь стать купцами 3-й гильдии. А теперь пять лет назад и во вторую перешли. В прошлом годе на их фабрике выпустили более тысячи самоваров, которые изготавливали из меди и томпака. Выпускалось и около сотни других изделий — умывальников, в основном. А на их заводе в Крапивенском уезде в селе Крутом, в 1823 году, было изготовлено семнадцать тысяч пудов листовой латуни, да три тысячи пудов листового томпака.

— Чего это — дурень? — обиделся Костин.

— А как тебя ещё назвать? Дурень и есть? Ты чего хочешь, чтобы сестру нашу спалили? Да детей её. Да я сам тебя прибью сейчас. И скажу, что с лестницы упал. Это ж надо! А ведь выглядел, прикидывался нормальным купцом. Рассудительным. Не отдали бы Ольгу за тебя, дурня, зная, что такое учудишь. — Василий Ломов встал повернулся к образам в Красном углу и троекратно с поклонами перекрестился.

— Точно — дурень. А чего к нам не пришёл, когда решил у Изотова этого лавку спалить да дом. А ежели погорели бы Изотов с жёнкой и дитями, — Иван подскочил к Костину с отвесил ему затрещину, от которой тот слетел с лавки.

— Чего молчишь? — зыркнул Василий на поднимающегося Ерофея.

— Так разорения мне выходило сплошное от этого Изотова с его лекарственными настойками, — почёсывая ухо левое, по которому пришлась оплеуха, пробурчал откупщик.

— Не ври! Ой, дурень. Ой, дурень! Не ври! Найди мужика в селе тёмного, неграмотного и ему ври, мне, нам, зачем? По четыре рубля ведро берёшь хлебное вино у казны и по пятнадцать — двадцать продаёшь. А лекарства те по пятнадцать продавал, сам говоришь, Изотов. Так продавай по двенадцать, и имей тройную выгоду, а этот хитрован разорился бы. Ох, дурень!

— А кабаки содержать. А подношения чинам всякие…

— Ты, Ерофей, совсем за дураков нас считаешь? — насупился Иван.

— Чего опять…

Бамс. Это Василий зятю по тому же уху стеганул ладонью в ковшик сложенной. Опять Ерофей с лавки слетел.

— В общем так… Я не знаю, есть ли тот корнет Дубровский, или это придумал Изотов, но если с головы Ольги или детей её упадёт хоть волосок единый, то я своими руками тебя задавлю, как вошь вредную. И на каторгу потом со спокойной душой пойду. И придумал же. Тать! Одно слово — тать. Возьмёшь в банке сто червонцев золотых, сходишь к Изотову и скажешь, что это подарок от тебя и от нас за радение о здоровье горожан в Туле.

— Сто червонцев? — попытался подскочить Костин, но Василий Ломов прижал его к лавке, надавив на макушку.

— А ты хоть узнал, откуда сей Изотов берёт настойку эту? — подошёл к зятю Иван.

— Узнал. Присылают из села Болоховского от князя Александра Сергеевича Болоховского.

— То есть, всё ещё хуже! — чуть не врезал в рожу зятю Иван, но Василий опередил, зарядил третью оплеуху.

— Да он — дурень! — поднялся с пола Костин.

— Кто дурень?

— Пацан этот — Сашка Болоховский. Помните рядом с Коробковыми кони знатные появились. Это из того села. А хозяин теперь этот парень, так он — дурень настоящий. Рожа такая круглая, как у калмыка какого, и говорить толком не может. Может он и есть тот корнет Дубровский?

— Это ты дурень. На князей замахнулся. А Дубровский этот… Сам же говоришь, что говорить не может. Всё, закончили на этом. Деньги отнесёшь и уймись. На время. А сам и за Изотовым соглядатая поставь и про Болоховских осторожно всё разузнай. А ещё поспрашай в округе, не слышал ли кто про корнета Дубровского? Да, отправь-ка пока Ольгу с детьми к нам в Крутое. Пусть поживут в доме на берегу реки. И парочку человек поздоровше с ними для охраны пошли. А мы со своей стороны тоже поузнаём и про Дубровского, и про Изотова, и про дурня того — Болоховского.

— Так я пойду, — за оба уха теперь Костин держался.

— Ступай.

Событие шестьдесят четвёртое

— Иногда я ругаюсь матом. Так же, как все.

— Да ну? Я почему-то никогда не слышала. Ты что — ругаешься поздно вечером, когда все спать разойдутся?

Светлячок (Firefly)