Чтение онлайн

В такой обстановке отношения с Россией приобретают исключительное, особое значение. Отношения эти нелегкие, в основном враждебные. Однако страны-противники связаны общей кровью. То, что на Руси называют Литвой, в большинстве своем древние земли Киевской Руси. Общая вера объединяет не только крестьян Украины, разделенных государственной границей, но и многих магнатов с московскими боярами. Так не попытаться ли превратить соперника в союзника, создать своего рода партнерство, даже союз с далеко идущими целями?

Тому есть исторический опыт. Да еще какой! Две унии с Литвой превратили Польшу в могущественное государство.

Однако если первая, 1386 года, привела к Грюнвальду и спасла обе страны от немецкого порабощения, то вторая, недавняя, заключенная в разгар Ливонской войны в 1569 году, Люблинская, фактически установила полное господство Польши в государстве, пышно названном Республикой. Была и третья уния, вызывавшая особые опасения в Москве, самая последняя. Брестская уния 1596 года, отдававшая православную церковь в Речи Посполитой под главенство римского папы.

Итак, с одной стороны, заманчивая перспектива создать самое сильное в Европе славянское государство, с другой, реальная возможность утерять в объединенной державе национальную самобытность, превратиться в дальнюю окраину католической Польши. Это фактор объективный. И он плюсуется с не менее важным для Годунова субъективным, династическим. Как-никак король Польши и Литвы Сигизмунд на четырнадцать лет моложе Бориса и получит большие возможности ему наследовать, ибо пункт 22-й польских предложений гласит: «Если бы у государя московского не осталось сына, то король Сигизмунд должен быть государем Московским».

Правда, сын есть. Но и у Ивана он был, такого же приблизительно возраста отрок, как и сын Бориса Федор Годунов…

Да, болит не только нога, болит голова. Переговоры проходят в напряженной атмосфере. То и дело участники срываются на прямую, оскорбительную ругань:

«— Ты, Лев, еще очень молод, ты говоришь все неправду, ты лжешь!

— Ты сам лжешь, холоп, а я все время говорил правду. Не со знаменитыми послами тебе говорить, а с кучерами в конюшне, да и те говорят приличнее, чем ты!

— Чего ты тут раскричался! Я всем вам сказал и говорю, и еще раз скажу и докажу, что ты говоришь неправду».

Таков отрывок из «стенограммы», запечатлевшей переговоры Сапеги с думным дворянином Татищевым, представлявшим русскую сторону. Между прочим, Литовскому канцлеру уже сорок три года!

Неудивительно, что гора родила мышь. В результате десятимесячных прений была всего лишь подтверждена ситуация, существовавшая де-факто, — заключено, а точнее, продлено перемирие еще на двадцать лет.

Итог миссии Сапеги, дипломатический, официальный, общеизвестен. А что творилось за кулисами переговоров?

Сапега пробыл в Москве почти год. Срок немалый, было время и возможности, преследуя интересы Речи Посполитой, выходить за пределы официальной деятельности, привлекая на сторону унии влиятельных людей.

Был ли Сапега в сговоре с Романовыми? Известно лишь то, что за два месяца до его отъезда семейство это подвергается опале как наиболее опасное для Годунова. Это факт. Факт и то, что именно Филарет Романов возглавит в 1610 году «великое посольство» к Сигизмунду, поддержав выдвижение королевича Владислава на русский престол.

А освободил Филарета из ссылки и сделал митрополитом Ростовским царь Дмитрий, бывший Юрий (Григорий) Отрепьев, который в разгар опал на Романовых бежит из Москвы на север, но потом, будто по распоряжению и опекаемый сильными покровителями, возвращается, чтобы теперь уже уйти за кордон. Там, в Польше, именно слуга Сапеги Петровский, беглый москвич, явившись к князю Вишневецкому, первым опознает и признает Отрепьева царевичем.

Из приведенных фактов можно предположить многое. Но предположения нельзя выдавать за истину. Соловьев справедливо замечает: «Вопрос о происхождении первого Лжедмитрия такого рода, что способен сильно тревожить людей, у которых фантазия преобладает». Он предостерегает от соблазнительной попытки «создать небывалое лицо с небывалыми отношениями и приключениями». Правда, предостерегает знаменитый историк собратьев по науке, оставляя за романистом право на «широкий простор» домысла. Однако и известных фактов достаточно, чтобы высветить из мрака веков лицо именно небывалое, с небывалыми поступками, вызвавшими небывалые последствия.

Но пока это главное лицо покидает сцену. Заключено перемирие. Польские цели не достигнуты, но и Руси похвалиться нечем. Больше того, уже начались события, которые можно назвать прологом грядущей драмы.

Пролог этот — одно из самых ужасных бедствий, выпадающих на долю живого существа, — голод.

Уже говорилось, что началось бедствие до ухода Отрепьева со товарищи из Москвы, но вряд ли идущие на юг монахи могли вообразить весь размах надвинувшейся на Русь «божьей кары».

Собственно, в стране, богатой и пока еще не столь населенной, хлеба было в достатке. В дальних, особенно изобильных окраинах чуть ли не десятилетиями стояли огромные хлебные скирды, многие даже проросли деревьями. Однако весной 1602 года была совершена серьезная ошибка. Большинство землевладельцев не решилось засеять поля (или не сообразили?) зерном из запасов, из житниц. На посев пошло зерно «свежее», прошлогоднее, вымокшее и неполноценное. Всходов оно практически не дало. Как всегда, бедствием воспользовались корыстные люди. Цена четверти ржи подскочила до трех рублей. Напомним, что обычная цена была 12–15 денег, а в 1601 году поднялась до рубля.

Это уже означало голод.

Первой пострадала городская беднота. Как замечает Карамзин, «вопль голодных встревожил царя». Нужно отдать должное Борису, он пытается отвести беду. Принятые им меры, по логике вещей, должны были принести быстрые и положительные результаты. Запасы из царских житниц приказано продавать по-прежнему по низким ценам. Результат, однако, как часто бывает при самых добрых намерениях, оказывается прямо противоположным. В Москву двинулось окрестное полуголодное население. Большая часть его, простое крестьянство, живущее натуральным хозяйством, не имело к тому же и малых денег для покупки царского зерна.

В страхе перед обездоленным людом, переполнившим столицу, царь принимает меры, как мы бы сказали, экстраординарные: в четырех «оградах», построенных у крепостных стен, создаются своего рода кассы безвозмездного вспомоществования, где беднякам ежедневно выдается на хлеб деньга или даже серебряная копейка. Но кучи «дарового» серебра, свезенные в «кассы», развязали инстинкты, взвинтили страсти. Теперь уже, прослышав о царской милости, в Москву потянулись потоки людей из мест и не пораженных голодом, причем с семьями, женами и малолетними детьми.