Чтение онлайн

Омару невольно подумалось: «Если все пустить на самотек, пожалуй, и не заметишь, как сам превратишься в такого вот отверженного». Не пьянство его пугало — он и вино нашли взаимопонимание, научились уважать друг друга, так что никогда ни один из них не поверг бы другого наземь. Страшила толпа, ее способность снести в нем самом некую стену. Вот и теперь он ощутил исходящую от нее угрозу, ему хотелось отвернуться от падшего, затравленного существа и уйти. Но он твердо знал, что ни за что на свете не оставит на растерзание толпы друга Авиценны. И потому с достоинством сделал три медленных шага вперед и как ни в чем не бывало произнес, царски поведя рукой:

— Отпустите этого несчастного!

Главарь банды, до того склоненный над стариком, выпрямился и тяжелой походкой подошел к непрошеному гостю. Глубокий шрам пересекал его лицо от правого уха до кончика подбородка и тонул в бороде; именно этой стороной лица и повернулся он к Омару, произнеся как приговор:

— Этот человек — пьяница, нечестивец, филасуф.

Последнее слово прозвучало в его устах как проклятие.

— Нам в Самарканде не нужны больше никакие филасуфы.

По толпе пробежал одобрительный шумок. Для этих людей слово «философ» означало любого, кто проявлял непомерный интерес к светским наукам греков и в более широком смысле ко всему, что не являлось религией или поэзией. Омар же, несмотря на свои юные годы, уже являлся видным философом, а следовательно, куда более привлекательной дичью, чем жалкий Джабер.

Но, судя по всему, человек со шрамом не узнал его, поскольку отвернулся и вновь склонился над стариком, теперь хранящим гробовое молчание, схватил его за космы и стал трясти, всем своим видом давая понять, что намерен размозжить ему череп о ближайшую стену. Но вдруг остановился, словно выказав решимость прикончить это потерявшее человеческий вид существо, все же поостерегся пойти до конца. Хайям воспользовался передышкой, чтобы вновь вступиться за беднягу:

— Оставь старика, он вдовец, болен, не в своем уме. Не видишь разве, он едва шевелит губами?

Тут главарь выпрямился, подскочил к Хайяму и стал тыкать в него пальцем:

— А ты, видать, неплохо его знаешь. А сам-то кто? Ты не из Самарканда! Что-то мы раньше тебя в этих краях не замечали!

Омар снисходительным, но осторожным жестом отвел его руку, не позволяя ему переходить рамки приличия, но и не давая повода для драки. Тот отступил на шаг и вновь потребовал назвать себя.

Хайям пребывал в нерешительности, пытаясь уйти от ответа: поднял глаза к небу, где легкое облачко набежало на полумесяц, помолчал, вздохнул. Забыться, созерцая звезды, обращаясь к ним по именам, быть за тысячи верст отсюда!

— Я Омар, сын Ибрагима из Нишапура, — произнес он, словно очнувшись. — А ты кто?

Противник был явно не расположен называть себя. Будучи у себя дома, вопросы задавал он. Позднее Омар узнал, что он прозывался Школяром со Шрамом или просто Рассеченным. Придет время, и этот вооруженный дубинкой и словом Божьим Школяр заставит Самарканд содрогнуться.

Пока же его власть распространялась лишь на кучку юнцов, внимавших каждому его слову.

В глазах его внезапно вспыхнула искра; он обернулся к дружкам, а затем победоносно обратился к толпе:

— Боже правый, как же я мог не узнать Омара, сына Ибрагима Хайяма из Нишапура! Омар, звезда Хорасана [4] , гений Персии и обоих Ираков, князь философов! — Склонившись в глубоком поклоне, он двумя руками дотронулся до своего тюрбана, вызвав смех собравшихся. — Как я мог не признать того, кто сочинил полные набожности рубаи:

Хайям настороженно и с возмущением выслушал его. Это был вызов, приговор, приказ убить на месте. Не теряя ни секунды, он громко и ясно, так, чтобы в толпе никто не заблуждался, отвечал:

— Это четверостишие я слышу впервые из твоих уст, незнакомец. А вот то, что и вправду принадлежит мне:

Видно, не стоило ему сопровождать чтение стиха презрительным жестом в сторону ополчившихся на него юнцов. Вот уже потянулись к нему их руки, затрещало по швам его платье. Он покачнулся и упал, больно ударившись о плитку мостовой. Покорно отдав себя на растерзание, не удостаивая обидчиков ответным ударом, вообразив себя агнцем на заклание, он погрузился в оцепенение, перестал слышать, чувствовать, обнеся себя мысленно стеной до облаков без единого входа и выхода.

А подоспевший отряд городской стражи человек в десять был воспринят им как помеха свершаемому жертвоприношению. Завидя бледно-зеленые надписи ахдат [6] на фетровых шапках, нападающие тут же расступились и принялись оправдываться, беря толпу в свидетели:

— Это алхимик! Чужестранец — алхимик!

В глазах властей быть философом не являлось преступлением, чего нельзя было, сказать о занятиях алхимией. Однако начальник дозора не собирался вступать в перепалку.

— Ежели этот человек алхимик, его следует препроводить к великому кади [7] .

Тем временем всеми забытый Долговязый Джабер уполз в ближайший кабак и дал себе слово больше носу не казать наружу. Омар без посторонней помощи поднялся с земли, выпрямился и без лишних слов двинулся за стражниками, освещающими путь с помощью факелов. Его высокомерная отрешенность окутала целомудренным покровом его окровавленное лицо и тело в изодранной одежде. Обидчики и зеваки потянулись следом.