Рыцарь
Шрифт:
— Рыцарем?
— Да. Гийомом де…
— Держу пари: вы пустили ему кровь!!! — не слушая меня, проревел епископ. — Вы проткнули его насквозь и разрубили на части! — Шатаясь, епископ Готфрид добрел до стола и с грохотом водрузил посередь оного свою бутыль. — Вы выпустили ему кишки! Я прав?
— Да, но…
— Выпьем же за это! — провозгласил епископ, откупоривая бутылку.
Я удивился, но промолчал. Подошел поближе к столу.
Епископ меж тем наполнил два кубка. Кроме кубков на столе имелись две пустые бутыли, кувшин, серебряное блюдо, большие каминные щипцы. Но когда я протянул руку к ближайшему кубку, епископ меня удержал.
— Погодите, — сказал он. — Вам еще нельзя. Кто, говорите, был ваш противник?
— Гийом де Бош.
— Не помню такого, — промолвил епископ Готфрид и осушил свой кубок. — Еретик?
Я пожал плечами:
— Не знаю.
— Но ты-то сам добрый католик?
— Конечно, — согласился я на всякий случай.
— Выпьем же за это.
Воспользовавшись тем, что монсеньор епископ убрал руку от моего кубка для того, чтобы снова налить себе красного, я пригубил вино. Ничего вино оказалось. Только, на мой вкус, слишком терпкое.
— Полно тут еретиков, — доверительно сообщил мне епископ. — В кого ни плюнь — обязательно попадешь в еретика. Даже в моих собственных землях сколько их развелось, проклятущих, — ужас… рассказать кому-нибудь — не поверят…
Я сочувственно покивал.
— Давно пора их всех к ногтю… — продолжал Готфрид. — А то придумали тоже — свободомыслие… А все отчего? А все оттого, что никакого порядка в стране нет… Вот я понимаю — Германия, скажем… Арагон… А кто, говоришь, таков был этот… этот…
— Кто?
— Ну, тот, которого ты… — Тут епископ присвистнул и закатил глаза.
— Аааа… Гийом де Бош.
— Откуда он?
— Кажется, откуда-то с севера. Я не знаю точно.
— Значит, все-таки не еретик… — с сожалением сказал Готфрид. — А ты буллу Папы Римского против этих нечестивцев слышал?
— Нет.
— Так знай же, сын мой, что всякий, кто убьет еретика, получает себе его имущество, а также отпущение своих предыдущих грехов, пусть даже и самых тяжелых. Вот, скажем, убил ты десять католиков. Значит, надлежит тебе убить десять еретиков — и ты чист и перед Иисусом, и перед Церковью, аки агнец…
— Спасибо. Буду иметь в виду.
— А знаешь ли ты, — сказал епископ, разливая по нашим кубкам то, что еще оставалось в бутылке, — что вообще-то убийство — это грех?..
— Знаю, — ответил я, — но дело в том, что…
— Вот помню, раз в Париже, — перебил меня Готфрид, — лет эдак пятнадцать или двадцать назад… устроил батюшка короля нашего турнир… Ну, я тогда эту рясу еще не носил… В общем, случилось так, что свалил я на турнире сынка одного барона. Сшиб его с седла в общей свалке — а он возьми да и сломай себе шею. Тут, значит, герцог мне и говорит…
Следующие двадцать минут епископ повествовал о славных делах своей молодости. Периодически он сбивался и замолкал, пытаясь отыскать нить рассказа.
К концу его рассказа я начал думать, что Париж — город весьма немноголюдный. Вот уже лет пятнадцать или двадцать. Населенный преимущественно бывшими собутыльниками епископа Эжльского и спасенными им девицами… По-моему, король и некий, часто упоминавшийся Готфридом герцог были единственными, кому, кроме девиц и готфридовских собутыльников, удалось избегнуть того, чтобы их «проткнули насквозь» или «разрубили на куски». К герцогу Готфрид — это чувствовалось по его тону — до сих пор испытывал некоторую слегка покровительственную симпатию.
Во время одной из затянувшихся пауз я спросил:
— Значит, насчет Гийома все в порядке?
Епископ погрозил мне пальцем:
— Погоди!.. Экий ты быстрый… А знаешь ли ты, что мать наша, Святая Католическая Церковь, пребывает в бедности великой, в то время как враги ее всюду подняли главы свои…
Я отвязал от пояса кошелек, высыпал из него на ладонь все монеты, демонстративно отделил одну, которую спрятал обратно, а остальные подвинул к Готфриду.
— Вижу я, — сказал Готфрид, убирая деньги в большой сундук под кроватью, — что есть в тебе смирение и благочестивое рвение до дела христианского… Погоди-ка.
Бормоча себе под нос, Готфрид принялся рыться в сундуке. Не найдя искомого, он бегло осмотрел две деревянные полки, приколоченные к задней стене, и перешел к сундуку, стоявшему рядом с дверью.
— Куда же я ее сунул…
Нужная вещь нашлась в груде тряпья (в том числе и женского), сваленного рядом с сундуком. Это оказалась увесистая шкатулка, обитая железом. Готфрид сел на кровать, положил шкатулку себе на колени и начал копаться в ее содержимом.
— «Сим свидетельством…» Так, это не то… Это святотатство… Это возведение хулы на Папу… А это что такое?.. Ага… Нет… А это?.. А, вот оно!.. Давай становись на колени.
Чувствуя себя полным идиотом, я встал.
— Сын мой, веришь ли ты в Иисуса Христа, Господа Бога нашего? — проникновенным голосом спросил меня епископ.
— Да, отец мой. Верю.
— Раскаиваешься ли ты в убийстве… этого… как его…
— Гийома де Боша.
— Во! Точно… Раскаиваешься?
— Раскаиваюсь.
— Какие-нибудь у тебя еще есть грехи?
— Да нет… кажется…
— «Кажется»! — передразнил меня епископ. — Так есть или нет?
— Нет.
— Не верю.
— Ну, вообще-то… — начал я, судорожно соображая, что бы еще такое придумать.
— Ладно, — смилостивился Готфрид. — Знаем мы ваши грехи. Все мы грешны. Отпускаю тебе прегрешения, сын мой… Повторяй за мной: Pater noster qui in caelis…
— Pater noster…
Но тут нас прервали. Скрипнула дверь. В комнату заглянула молоденькая и довольно привлекательная девушка.
— Монсеньор Готфрид, вы зде… Ой, простите! — осеклась она, заметив наконец и меня.
— Мари, — с ласковой укоризной сказал епископ. — Ты не вовремя. Сгинь с глаз моих.