Рубеж
Шрифт:
«Армагеддон, – без причины вспомнилось Сале Кеваль удивительное Имя, взятое из самой страшной книги в библиотеке веселого Стася. – Последнее поле».
Вот он наяву: скандал, переходящий в Армагеддон.
Смешно?.. Смейся, Куколка! До слез, до судорог – смейся!
– Га?!
– Ото ж!
– Та хватит вам, хлопцы, кончайте свару!
– Нет, пусть он мне в ясны очи скажет – кто собачий сын?!
– Рубить! Вщерть!
– Не можно!
– Да вы что, сдурели, вражьи дети?!
– Это мы сдурели?! Это мы – вражьи?!
– Это мы – дети?!
– Господа!!!
Голос героя Рио лязгнул боевым железом, и все как-то разом смолкли.
– Отпущенное вам время истекло. К сожалению, нам не удалось прийти к соглашению. Вынужден объявить вам от имени господина Гоара, наместника Серебряного Венца, что в самом скором времени мы будем иметь честь начать военные действия. Переговоры окончены. Всем спасибо.
И герой, бряцая доспехом, полез обратно через стену.
Логин Загаржецкий, сотник валковский
– Докричались, курьи головы?! – Сотник весь кипел, как котел, забытый растяпой-кашеваром над жарким костром. – Теперь из-за того клятого Мацапуры всем гинуть доведется! Эх, канчуками бы вас кожаными! да горелкой вспрыснуть! да по новой канчуками упарить…
Логин обреченно махнул рукой: что, мол, теперь глотку драть?
– Шмалько!
– Здесь я, пан сотник!
– Зброю всю огнепальную перечти быстро. Мне доложишь.
Разумеется, писарчук Хведир со всех ног кинулся помогать есаулу и едва не сбил того со счета своими мудреными словесами. Однако Логин Загаржецкий внимания на бурсацкие вытребеньки не обратил. Про себя бранясь по-черному, окинул цепким взглядом стену – поставь на плечи джуру верного, так еще и с гаком выйдет! – крытую галерею поверху, крепкие ворота, зубцы донжона… Знать бы: сколь далеко дареная махиния бьет? По-любому – куда дальше, чем булдымка или та же фузея. Значит, вон туды ее, матушку, в угловую башню: из башенного окна ворог как на ладони, весь его табор, и укрепления, что перед фортецией возвели.
Запляшут трепака, нюхнув черного пороху!
Никогда реестровый черкас от боя взапуски не бегал, не бывало такого чуда на свете белом! Только это ж не черкасом-реестровцем, а дурнем наипоследним быть надобно – супротив цельного войска с голым гузном переть, когда всех делов-то…
Ладно, после драки за чубы не таскают. Сам виноват, пан сотник: не сумел людей в кулаке удержать, приказать, заставить, на своем настоять – крутись теперь ершом на сковородке!..
– Так что докладываю, пане сотник: гармата – одна, гаковница – одна, кулемет «кропоткинский» – один, пистоля жидовской системы «маузер» – тоже одна. Рушниц шесть имеется, пистолей разных – одиннадцать. И еще у Грома бонбы в запасе: фитильных – чортова дюжина ровно; и новых, бутылочных – семь штук.
– А с зарядами как?
Шмалько на миг замялся, почесал в затылке. А потом решительно вытолкнул вперед взлохмаченного Хведира Еноху:
– Пусть пан войсковой писарь докладает! У него все записано.
– Докладай, Хведир, – кивнул Логин новоявленному войсковому писарю. Ишь, зарделся малый: кумачом горит. – Только гляди у меня: без выкрутасов! не в бурсе!
– Итого зарядов к дивовидной махинии, кулеметом именуемой, в наличии четыреста тридцать семь штук… – поспешно забубнил Хведир, тычась окулярами в мятый листок пергамента, сплошь исчерканный буквицами и цифирью.
Во дает, чернильная душа! и когда сосчитать успел?! – еще подивился Логин.
– …у жидовина Иегуды Иосифыча (сотника чуть удар не хватил: Иосифыча! ну, пан писарь!..) к пистоли «маузер» – сорок девять зарядов, ежели не врет. К рушницам пороху да пуль – на дюжину выстрелов с каждой; к пистолям – до полудюжины; с гаковницы Петровой три раза бахать выйдет, а в гармате – тот заряд, что в ней допрежь имелся. Ежели порох весь до купы собрать, то выйдет и по второму разу в гармату забить, однако же тогда из рушниц и гаковницы палить нечем будет. А кроме того, имеется у меня соображение, пан сотник…
– Хватит, пан писарь. Соображать после будем, коли живы останемся! – оборвал бурсака Логин, почуяв сердцем: сейчас не остановишь хлопца, он до Страшного суда свои «соображения» высказывать будет. – Кто с кулемета палить горазд?
– Я! – гордо выступил вперед Забреха. – Обучили кропоткинцы! Только второй нумер потребен, пан сотник: ленту держать. Чтоб не перекосило заразу…
– Подержишь, пан Ондрий?
Приказывать старому другу не стал. Спросил, будто в камышах на рыбалке: подержишь, мол, удилище? пока я горелки в кружки разолью?
– Да куды ж я денусь, ежели для дела… – отвел глаза Шмалько.
Оно и ясно: хотел есаул на стене остаться, где вскоре самое пекло начнется. Эх, пан Ондрий, не тужи, завей горе веревочкой: дойдет очередь и до рубки пекельной!
Не минует она тебя, и остальных не минует!
– Для дела, есаул. Одно у нас дело, на всех. Берите с Забрехой кулемет – и в башню. Вон в крайнее окошко выставляйте. Гей, ведьма… то бишь пышна пани Сало! Ты местные порядки знаешь: как мыслишь, не обойдут нас с тыла?
– Быть не может, господин сотник. По благородному уставу испокон веков положено атаковать крепость со стороны ворот, возвестив троекратно начало штурма.
– Ну то добрый устав, коли не наш. И без того полдень на дворе, самое пекло, а ведь могли бы и на зорьке ломануться, лыцари… Петро! С гаковницей – марш на галерею, леворуч от ворот. Без приказу не палить. Понял?
– Угу.
– Мыкола! Собери все рушницы, порох, пули до них – и со мной. Праворуч станем, до тех бойниц. А ты, Гром, над воротами засядь. Как набегут близко, в ров полезут – бонбы кидай. Да намотай себе на ус: зря не трать…
– Обижаете, пан сотник! Что ж я, пальцем деланный?! – и впрямь обиделся лихой москаль: аж в грудях у него пискнуло. – Пусть только набегут, едрена Матрена! Сами увидите, как потроха ихние в небесах зачирикают!
Вот в этом-то сотник валковский как раз и не сомневался! Было б еще огневых припасов в достатке… Не приходилось Логину Загаржецкому фортецию чужую с десятком человек от цельной армии оборонять! Да и подкрепление к врагу в любой миг подойти может. А им, вареникам в чужой сметане, помощи ждать неоткуда…