Ретушер
Шрифт:
В противоположном конце площадки приоткрылась дверь квартиры, из-под больших седых бровей на меня зыркнул какой-то маленький желтолицый старик.
– Простите, э-э, простите! – Я повернулся к нему, но открывшаяся было дверь с грохотом закрылась, с внутренней ее стороны загремели засовы, звякнула цепочка.
Спокойной жизни я старику не дал: пересек лестничную площадку, позвонил в его дверь. Он, видно, стоял по ту сторону, наверняка изучал меня через глазок.
– Что нужно? – послышался из-за двери его голос, надтреснутый и басовитый.
– Вы не видели – ваш сосед никуда не выходил?
– Говорите громче, я плохо слышу.
Приблизившись к двери вплотную, я повторил свой вопрос.
– Нет, – ответил он. – Нет! Но к нему, к нему приходили, приходили к этому чертову Миллеру!
– Кто? – с надеждой спросил я.
Дверь неожиданно, чуть не ударив меня по скуле, распахнулась, я отскочил назад и увидел, что старик хотя и действительно невысок, но зато крепок и жилист. Голубая застиранная майка, коротковатые домашние брючки. Он был босиком. Здоровенные ступни, ногти блестящие, выпуклые. Он меня не боялся.
– Такие же, как и вы. Господа-а, – насмешливо пожевывая губы, проговорил он. – Трое. Звонили долго, фотографировались перед его дверью. – Он вдруг напрягся. – А вы кто, собственно? – спросил он. – Из милиции?
– Нет.
– Из КГБ?
– Нет. Да и КГБ уже не существует.
– Ой ли? Вы, деточка, наивный. Так кто вы?
– Я сын, сын вашего соседа.
Мой ответ вызвал совершенно неожиданную реакцию: старик потянул на себя дверь, накинул цепочку, поверх цепочки зыркнул на меня и гаркнул так, словно командовал полковым смотром:
– Вон!
После чего дверь захлопнул.
Через арку я вышел на улицу, но там остановился в нерешительности: надо было искать отца, надо было что-то предпринимать, но что именно – я понятия не имел. Пройдя мимо входа в кинотеатр, я дошел до угла.
Куда же он мог пойти? Тем более сейчас, днем, когда он обычно или сидел в большой комнате с газетой, или перебирал свои бумаги.
Я пересек идущую вдоль реки улицу, поднялся на мост; подойдя к парапету, посмотрел на набережную: по ней, удаляясь от моста спиной ко мне, двигалась фигурка очень похожего на отца человека.
– Папа! – крикнул я.
Человек не обернулся. Он втянул голову в плечи и ускорил шаг.
– Папа! – Я сорвался с места, расталкивая прохожих, побежал за ним, но пока я пропускал сворачивающую на улицу машину, пока перебегал на другую сторону, он исчез.
Навстречу по тротуару шли люди, мне пришлось выбежать на проезжую часть, и тут меня чуть было не поддела машина. Водитель затормозил, нажал на сигнал, высунулся из окошка.
– Козел! Жить надоело?! – заорал он, выворачивая руль.
Я вернулся на тротуар, быстрым шагом прошел несколько десятков метров и только поравнялся с узким проходом между домами, как чья-то рука поймала меня за рукав, выдернула с улицы.
Кто-то, тяжело дышащий, притиснул меня к стене. Я, словно меня утянули под воду, забарахтался в крепких объятиях, но все же смог освободиться и увидел перед собой отца.
– Папа! – сказал я. – Это ты!
– Где это тебя угораздило? – Отец внимательно всмотрелся в мое лицо, сложил руки на груди. – Хорош! Я тебя предупреждал.
– Их всех убили! – вспомнил я. – Всех! На губах отца появилась улыбка.
– И правильно! Не будут подставляться! Не будут дураками! Только дураки дают себя убивать!
– Дураки? – переспросил я.
– Да, дураки, – подтвердил он, сделал шаг к выходу на улицу, быстро выглянул. – Кого, говоришь, убили? – спросил отец, возвращаясь назад.
– Тех, кого я ретушировал. – Я с надеждой посмотрел на него: мне казалось, что сейчас-то он не будет меня обманывать. – Совпадение?
– Ну да, как же! Мулька о совпадениях, кстати, тоже придумана дураками. Им не хочется взглянуть правде в глаза! Убили? Так дуракам и надо! – Он выглядел молодо, бодро, синеватые обычно губы были ярки. – Просили исправить? Теперь не будут! А ты? У тебя что, с похмелья дрожала рука или сам решил позабавиться? Или тебя попросили? За сколько?
– О чем ты? – спросил я, понимая: снисхождения мне не будет.
– Еще не догадался? Я тебя предупреждал? Предупреждал? Теперь – сам виноват. – Он взял меня за плечо; руки его были горячими, настолько, что их жар чувствовался через рубашку. – Это, голубчик, и называется «грехи отцов». Мое наследство перешло к тебе без остатка. С чем и поздравляю! – Он весело захохотал.
– Да о чем ты?! Какое наследство?! – спросил я.
– Целочку из себя не строй! Все прекрасно понимаешь. Те, кого ты снимаешь с негативов, очень скоро умирают. Или их убивают. Они обречены. Ты, главное, сам не расстраивайся. Хотя поводов для расстройства у тебя предостаточно. Я-то делал работу по приказу. Ты понимаешь? Я выполнял приказ. Один раз для себя решил и больше никогда не мучился. Знал, что могу, и использовал свои способности. Не метался. Не суетился. Не сомневался. Такое было время. Мне не платили. Одни выполняли свой долг у мартена, а я – в фотолаборатории. Одни плавили сталь, а я выправлял историю. И упреждал ее выверты. Финтифлюшками не занимался. От моей работы зависело слишком многое. Подумаешь – кого-то убили! Мелочь! Я делал одно движение – и изменялось лицо мира!
Мне показалось, что мой отец бредит. Его глаза бегали туда-сюда, он быстро облизывал губы и словно пританцовывал – то выставлял вперед правую ногу и чуть приседал, то, меняя ногу, делал шаг назад, упирался спиной в стену и вновь выставлял вперед правую ногу.
– Так было надо, и все! – продолжал отец. – Понял? Или ты, или тебя. Без вариантов. А ты еще, мудак, мне не веришь! Ведь не веришь, а? – Он схватил меня за плечи, тяжело задышал. – Время было такое! И осталось таким! Или ты скажешь – что-нибудь изменилось?
– Тебе надо быть дома. Уколы! Тебя Таня колет? – сказал я, пытаясь искоса взглянуть на часы.
– Ты меня уколешь. – Он начинал выдыхаться. – Думаешь, я квартиру за красивые глаза получил? Я ее… – Он не договорил. – Тот, кто отдавал мне приказы, обнаглел, понимаешь? Удержу не знал. Безнаказанным себя почувствовал. А у меня нашелся и его негативчик! И никто не поверит! Никогда! Я мог получить все что угодно. Я мог сделать все что угодно. Но я не рыпался. Сидел смирно. Я всегда был застрахован со всех сторон. Не то что ты, сыночек!