Чтение онлайн

— Продрог? — спросил Русин. — Это важно только здесь. Мертвые не болеют. Мгновение назад больной, ставший мертвецом, ничем не отличается от мертвеца, мгновение назад здорового.

Он говорил пошлости, а значит, это был реальный Русин, не продукт моего воображения. Мне бы такое не пришло в голову даже при температуре 42.

— Не подходи, — сказал я, — думаешь, тебе все с рук сойдет? Знаешь, сколько ты законов сегодня нарушил?

— Для мертвых и для птиц законов не существует. А для мертвых птиц — тем более.

Русин сжал горло голубя сильнее, тот закричал, заплакал, чувствуя близкий конец. Русин сделал шаг ко мне.

— Ты не представляешь, — сказал я, — в какое дерьмо сегодня вляпался, — и взвел курок.

— Убить хочешь? — Он приближался. — А ты в курсе, что птица Феникс возродилась из пепла?

— Из пепла и из дерьма — две большие разницы, — сказал я и нажал спуск.

Курок звонко щелкнул по ударнику, но выстрела не было. Порох конечно же промок.

Русин ударил меня. Полумертвый, замученный голубь упал на землю. Я тоже упал, еле успев выставить руки и не расшибиться об ограду. Русин ударил меня ногой, а потом схватил в охапку и попытался стукнуть головой о памятник. Я едва смог смягчить удар ладонью. Глаза в глаза столкнулся с Леночкой и Олечкой Петренко (2019–2021).

— Ты сумасшедший?! — закричал я. — Ты меня даже не знаешь, что ты делаешь!

— Я? Тебя? Не знаю? — Он захохотал. Отбросил пистолет, забрался сверху. — Десять лет я слежу за тобой! Десять лет ты не даешь мне спокойно жить!

Я держал его за руки, он меня — за горло.

— Я видел твои глаза тогда, в зале, на концерте! Холодные, умные! Ты смотрел на меня как на дурака, который только и может, что на сцене виться червем, тр…ть телок и писать чушь! Так ты думал? Да?!!

Я не мог ответить, не мог дышать, только старался сдержать его руки на моей шее.

— Как потом пошло все у тебя!!! Меня не взяли в ГоПКРНЛ, а тебя взяли! Потом ОПНРПП, ВСООГР, теперь даже ФСОЗОП! Поставили над всеми нами, клубом управлять!

Он стал давить сильнее. Мои руки ослабли. Никогда после детства я не был так близко к земле. Русин захохотал:

— Привет Засыпкину Алексею Ивановичу (1956–2016)!!! Следующий!!!

Неожиданно он отпустил меня и упал рядом. Я даже не трогал его, да и не мог трогать. В глазах у меня было темно, в ушах звенело. Я не понимал, на каком свете нахожусь. Небо было чернее земли, земля — то ли снизу, то ли сверху. Показалось, что Русин вдавил меня так глубоко, что мы провалились куда-то и вынырнули с другой стороны. Засыпкин, однако, был здесь и никак не изменился в лице.

Русин упал сам, как обессилевший человек, как тот, кто долго нес тяжкую ношу и был раздавлен ею. Дыхание его оставляло. Ребра замерли. Полузадушенный голубь тоже встрепенулся, прыгнул и упал к нему на грудь. Вдруг ясная, чистая, никогда не свойственная Русину улыбка озарила его лицо. Он сказал Устной Речью:

1999, 2012

Ее шея как молодое дерево под ветром. Гнется, напружинивается от поцелуев, а потом распрямляется обратно. Упругое молодое дерево с тонкой, прозрачной корой. Ее пальцы как листья. Войдешь в сень дерева, подставишь лицо, и вместе с солнечным светом его обласкает юная листва.

Он уже не думал, что в его жизни случится это чудо. Ему было сорок. Он лысел, полнел, но все же упорно не хотел жениться, и особенно — на ровеснице.

«Пусть она сейчас хороша, — думал он, — но… через несколько лет? В самом расцвете сил я должен буду улыбаться сорокалетней жене, заниматься с ней сексом, а мириады молоденьких девушек будут проходить мимо, присаживаться на согретые солнцем скамейки, есть мороженое, читать книжки в метро? Нет! Не убивайте, я так хочу жить! Пожалуйста, не надо! Я готов жениться, готов сдаться, но пусть она будет моложе меня, ну хотя бы лет на пятнадцать. Например, мне 40 — ей 25. Значит, через пять лет — мне 45, ей 30… Нормально… Дальше: мне 50, ей — 35. Ну… Ок. Дальше… 55 и… Сорок! Опять? В 55 я еще буду так активен! Да, не молод, но — в самом расцвете сил! И снова — сорокалетняя жена? А вокруг — мириады девушек? Нет! Не надо! Спасите! Я так хочу жить!»

Шли годы. У него не было постоянной девушки. Как только отношения грозили превратиться в серьезные, он их тут же «сворачивал», быстро просчитав в уме перспективы старения жены.

Однажды он изложил свою теорию другу, который был женат уже много лет.

— Не парься, — ответил друг, — за временем не угонишься, а семья — это тыл, это дети. Я вот свою жену знаешь как люблю!

— Но… Ты ей изменяешь?

— Естественно, — ответил друг.

Это не подходило. Жить во лжи, смотреть по сторонам — было не для него. Жениться стоило так, чтобы не хотелось изменять. А значит — нужна разница хотя бы в 20 лет!!!

Погожим весенним вечером он стоял в пробке на Волоколамском шоссе, любовался закатом, дышал родным московским воздухом. Порой какая-нибудь старая, никогда не мывшаяся «Лада» обгоняла его и становилась прямо перед глазами. Впечатление от заката портилось, тогда он специально отставал, давая заехать на вакантное место другой, более приятной машине. Но сегодня ни одна из них не радовала взгляд, ни одна металлическая задница не отражала закат так красиво, как хотелось бы.

Вдруг из правого ряда показалась Она. Красная, чистая, только что из мойки. Он притормозил, пропустил ее. Небо окрасилось нежно-голубым, горизонт — нежно-оранжевым, шоссе заострилось к горизонту нежнее нежного. Мир стал законченным и прекрасным.

Через пару минут решился: перестроился правее и поравнялся с красной машиной, чтобы посмотреть на водителя. Им мог оказаться кто угодно: ухоженный московский мажор, престарелая тридцатилетняя дама, семейная пара, в конце концов. Он повернул голову.