Раб
Шрифт:
— Твой Люмп, кстати, недавно провалился в свой поганый институт.
— Елки-палки… — сказал Холеный. — Опять поступал?
Глупый был вопрос. Острота щелкнула в момент:
— По его взгляду разве не видно?
Окончив школу, Люмп регулярно — каждое лето — подавал документы на постановочный факультет театрального института. Метр люмпен-культуры, он все же хотел от жизни чего-то большего. Экзамены проваливал с неизбежностью утренних похмелий.
Холеный подполз к другу и долго тряс его за плечи. Затем, стиснув зубы, произвел несколько лечебных пощечин. Рука месила потный, противный кусок человеческой плоти. Ничего больше.
— Брось! — посочувствовали сзади. — К вечеру сам очухается.
Он послушался, оставил в покое скрюченную под простыней куклу. Спокойно, говорил он себе. Так и должно быть.
— Холеный! — позвала его девочка в розовом. — Ты где пропадал целый год?
Он резко встал.
Сел, сопровождаемый недоуменными взглядами.
Сказал невпопад:
— Год! Целый год… Ровно год…
— Ты что, чокнутый? Где хипповал?
— Пошли со мной, — предложил вдруг Холеный. — Узнаете, увидите.
Серьезно предложил, с томящей душу надеждой.
— Спасибо, — фыркнула… Вера, кажется… — У тебя дома лучше.
— Люмп нас уверял, будто тебя прикончили, — это была уже Надя, соответственно. — Будто ты поцапался не с той бабой, с которой можно. С какой-то дико крутой девочкой из крутой компании. И тебя в тот же вечер отловили. Люмп слышал, как она своим кобелям команду давала, чтобы тебя догнали и проводили домой. У нее там собачья свадьба, одна сука на дюжину кобелей. Люмп, понятно, врал?
Холеный не ответил. Вспоминал. Содрогался. Благодарил Келью.
— Ну и видок у тебя! — продолжило разговор существо в розовом халате. — Запустил ты себя, лапушка. Хиппи, кстати, давно не в моде, слыхал? От тебя воняет, как от старика. Не обижайся, я любя.
Подруга Вера поддержала тему:
— А ты вроде ничего парнишка. Широ-о-кий. Ежели отмыть, сгодишься.
— Когда в последний раз мылся? — спросила Надя напрямик.
— Год назад.
Зря он признался. Он не подозревал о последствиях. Только подумал машинально: «О да, я грязен!»
— Фига себе… — тихо сказала Вера.
Подружки переглянулись. И, не выдержав, бешено заржали, вспахав носами матрацы. Потом Надя миролюбиво предложила:
— Давай мы тебя помоем.
— Спинку потрем, — пообещала Вера.
— Не хочу, — Холеный улыбнулся.
В комнате неожиданно стало очень тесно. Нос наполнился запахом чего-то женского — духов? дезодоранта? шампуни? — в уши ударил с двух сторон шепот: «Мальчик наш… Сейчас… Погладим, приласкаем…»
— Вы чего? — оторопело спросил мальчик.
Он был совершенно не готов бороться. Да и какая там борьба! После недолгой и во многом приятной возни его вытащили из комнаты в прихожую, затем в коридорчик; он сопротивлялся — да, да! — но руки утратили былую уверенность в делах с женщинами, а глаза — о, грязный, сумасшедший мир! — глаза привычно искали то, чего от него и не думали скрывать. Было прекрасно видно: под халатами у девочек ничего нет. Кроме изумительного загара, конечно.
— Будешь нашим господином? — веселясь, крикнула…
Кто?! Кто это крикнул?!
— Только сначала отмоем!
— А потом уж — мы твои рабыни!
Девочки развлекались, не стесняясь, от души. Они впихнули мальчика в ванную, навалились на дверь, тот и опомниться не успел, как снаружи стрельнула задвижка. Его заперли.
Он посмотрел вокруг. Белый кафель, стенной шкафчик, раковина, душ. Забытое, давно ставшее ненужным помещение…
— Нельзя же! — растерянно пробормотал он. — Нельзя мне…
Забава кончилась. Одна из девочек сказала:
— Освежись, лапушка.
— Подмойся, — засмеялась вторая.
И пошли, не спеша, прочь. Ясно разносились их озабоченные реплики:
— Что будем делать?
— Голяк явится, пусть сам выкручивается.
— Может это совсем и не Холеный? Какой-то он…
— Да хрен с ним.
Мальчик сел на край ванны. А ему что делать? Стучать, рваться, ломать запоры?
Боже… И это его дом?
КЕЛЬЯ,
с этого заголовка я решил начать.
Я взялся за перо. Трепет охватывает при мысли о том, что моя рука прикасается… О-о, счастье! Я имею полное право писать Здесь. Нужно продолжать начатое кем-то дело, потому что чистых страниц в моей Книге очень много. И еще — сейчас скажу главное — я должен писать, потому что я господин. Отныне и вовеки веков. Тем, кто оскорбит меня непониманием, объясню: я не властен над кем-либо, я господин над собой. А был рабом жалким, ничтожным. Впрочем, подробные объяснения ниже.
Я никогда в жизни ничего не писал, кроме троечных сочинений в школе и заявлений по разным поводам. Я ничего не читал, кроме парочки положенных по школьной программе шедевров и детективов, которые продавал на рынке. Поэтому я не умею составлять жизнеописания: не знаю, как это делали другие, и вообще, как это положено делать. Может быть, строго хронологически? Или отдаваясь хаосу мыслей, возникающих независимо от намеченного плана изложения? Впрочем, в любом случае я постараюсь, чтобы было просто и понятно.
Келья ворвалась в мое сумасшествие совершенно неожиданно. И крайне жестоко — так я полагал долгое время. Мое сумасшествие длилось двадцать пять лет, и за этот невообразимый срок я успел сделать кучу бесполезностей. Писал сочинения, изучал детективы, сдавал лабораторные работы, засыпал перед мерцающим экраном, просыпался в чужих постелях, шкафами копил диски, по утрам искал пиво, один раз родился, отмечал дни рождения, думал, что живу — и так далее, и тому подобное. Хотя, стоп! — я даю волю оставшейся во мне злобе, о простит меня святая белизна Твоих страниц… Пусть будет коротко: я закончил школу, я бросил институт, я работал сутки через трое, я истратил колоды грязных бумажек на собственные потребности и на потребности своих падших подружек. И пусть будет понятно: я ни в коем случае не жалею о прошедшей бесполезно четверти века и о воспоминаниях, что существуют независимо от меня. И то, и другое было необходимо для излечения. По-настоящему я родился совсем недавно — в тот день, когда впервые стал счастлив. Но об этом после.