Чтение онлайн

Дверь распахнулась, ударившись о стену. Дронт вошел и рухнул на койку. Вместе с ним вошли боль, и унижение, и бессильная жажда мести... Все это слышалось в странных звуках, которые доносились с койки Дронта — не то в рычании, не то в скулеже. И слышалась ненависть. Больше всего — именно лютая ненависть.

Находиться в одном помещении с источником подобных эмоций было нелегко.

Тамерлан встал. Подошел к Дронту, положил руки на содрогающиеся плечи. Потом вернулся на то же место, застыл в той же позе.

Дронт спал. Сны ему снились страшные.

Кровавые сны.

Ночь. Комната Степаныча

Это был старый, обшарпанный армейский кунг на базе «Урала». Изношенный двигатель ревел на подъемах, из-под колес летели комья перемешанной с первым снегом глины, но машина упрямо ползла по разбитой дороге к перевалу. Степаныч видел все в как замедленном показе: вот колесо неторопливо наезжает на рытвину, по тонкому ледку зазмеились трещины, он вспух коробящимся, медленно сминаемым пузырем — струи жидкой грязи неохотно подались в стороны... И слышал Степаныч тоже всё, вплоть до скрипа пружин в продавленном водительском сиденье и плеска горючего в баке; натужный звук двигателя, странное дело, этому не мешал. Раздавшееся «...пи-пи-пи...» прозвучало безобидно, как писк голодных птенцов ласточки в гнезде. Но этот птенчик питался отнюдь не мошками — под передним мостом «Урала» остатки дороги превратились мгновенно в ничто, просто в яркий, давящий на глаза свет, и рванули вверх крушащим все потоком, поднимая кабину и медленно, с хрустом отрывая ее от кузова, и сдавливая, расплющивая зеленую крышу с грубо, торопливо нарисованным красным крестом... Тут же сдетонировало что-то еще более мощное, чем первый радиофугас, заложенное в соседнюю яму — кузов так же неторопливо устремился к низкому серому небу — и не долетел, разломленный, разодранный, растерзанный злой силой... Звук ударил с запозданием, когда разрозненные куски кунга и его пассажиров уже опускались на содрогнувшуюся землю... Ударил и остался в ушах несмолкаемым гулко-колокольным звоном. Автоматы расстреливающих колонну «Соколов Гамсахурдиа» застрекотали сквозь этот звон ласково, как кузнечики на солнечном июльском лугу...

...Степаныч вскочил, звон и стрекотание еще звучали в его ушах, подошел нетвердыми шагами к шкафу, торопливо нащупал нагревшуюся за день бутылку, зубами сорвал пробку-колпачок — острая фольга резанула губы — и стал пить торопливо, не чувствуя вкуса и градуса, торопясь провалиться в беспамятство, в забытье, в темноту...

Капли пролитой водки смешивались с каплями крови и падали на давно не мытый пол.

Ночь. Темнота. «Варяг»

Вожатая Алина по прозвищу Киса в сегодняшних посиделках у Астраханцевой не участвовала — и не только оттого, что дежурила по шестому корпусу, а в гости к ней заглянул Леша Закревский, — Алине вообще претила Ленкина компания.

Около полуночи, проводив Лешу до дверей корпуса, Киса заглянула в палату, где квартировал Дронт со своими приятелями.

Мальчишки вернулись сегодня поздно, задержавшись после отбоя, обычным в таких случаях путем — через окно первого этажа. Алина слышала, как происходит злостное нарушение режима, но в тот момент... В общем, в тот момент она была немного занята.

И теперь заглянула в палату — все ли в порядке?

Зашла, постояла, ожидая пока глаза привыкнут к полумраку, потом пересчитала присутствующих — все пятеро на месте. Что с сегодняшнего утра в палате живут шестеро, — Алина не вспомнила, несмотря на то, что провалами памяти не страдала. И сидевшего со скрещенными ногами мальчика не увидела, хоть и скользнула взглядом по отчетливо видневшимся в темноте белым волосам...

Ночь. Темнота. Город

Огромный город заснул гораздо позже, чем затерянное в лесах Пятиозерье.

Но тоже уснул, покрытый какой-то не совсем полноценной тьмой — белые ночи закончились, но легкий намек на них еще оставался. Полная луна и несколько самых ярких звезд светили на непонятном фоне — цвета воды в стакане, где рисующие акварелью дети долго мыли кисточки.

Город уснул, хотя отдельные его жители продолжали бодрствовать. Проезжали редкие машины; запоздалый прохожий замысловатым зигзагом завершал дневной путь; в доме напротив упорно горели два окна.

...Окурок трассирующей пулей прочертил нисходящую траекторию и разбился красными искрами об асфальт, медленно твердеющий после дневного зноя.

Человек, показавшийся сегодня (вернее, уже вчера) поварихе Вере так похожим на генерала Лебедя, вернулся от форточки к заваленному бумагами столу. Спать хотелось зверски, но в последнее время, в погоне за ускользающим временем, он установил три часа как суточную норму сна.

На столе лежали торопливо нарисованные, но весьма точные схемы лагеря «Варяг»: спальные корпуса и хозяйственные постройки, пляж и волейбольная площадка, столовая и БАМ — все, что он успел разглядеть и запомнить.

Память у него была абсолютная, при нужде подсказывающая страницы давно читаных книг и интонации давно отзвучавших разговоров. Много лет назад любимая женщина говорила ему, что это ненормально, что это такое же отклонение от здорового человека, как склероз или слабоумие. А он улыбался (тогда он еще умел улыбаться) и рассуждал о том, что норма — не то, что присуще большинству людей, но то, к чему следует стремиться, и вспоминал философское определение «идеального человека» (тогда он еще любил порассуждать на отвлеченные темы). Она печально предрекала ему до срока сожженные клетки мозга и ранний маразм.

Он отогнал бессмысленные воспоминания и стал рисовать новую схему — на ней БАМ, шестой корпус и волейбольную площадку соединяли жирные стрелки, а расходящиеся пунктирные линии показывали углы обзора из окон соседних зданий...

Впрочем, с равным успехом это могли быть и сектора обстрела.

Зверь выглядит неуместно материальным здесь, в лабиринте светящихся нитей — грубая, напоенная силой плоть в царстве высших материй. Короткая шерсть лоснится, под шкурой перекатываются тугие мускулы. Глаза полуприкрыты, пасть — наоборот — полуоткрыта. Клыки вызывают уважение — у сильных духом. У слабых пасть зверя вызывает ужас.

Но в целом зверь удивляет здесь, где нет и не может быть ничего материального — лишь поля и энергии.

ОН не удивляется и не пугается. Не удивляется, поскольку знает: этот Нерожденный Зверь может бродить где и как хочет, не теряя раз и навсегда выбранного облика — может странствовать между Мирами, временами и пространствами. ОН не пугается — поскольку никогда и ничего не боится.

Но все же опасение появилось — повредить недавно найденное в случае непредвиденных последствий этой встречи. Запутанную голубую нить. След. Нити уже вибрировали, многие готовы лопнуть — и лопнут. Эта крепче других, но...

ОН не говорит, но посылает мысль: «Приветствую тебя, Нерожденная! Спустимся? Поговорим?»

Зверь все понимает.

И соглашается.

Первый подвернувшийся Мир. Время местное.

Это пустынное место.

Песок, выходы скальной породы, редкие чахлые растения, и огромный, сверкающий бело-голубой диск солнца, жгущий яростным взглядом бесплодную землю.

«Поговорим? Ты искала меня для этого. Нерожденная?» - думает человек.