Чтение онлайн

Когда Марвин впервые вышел из палатки сам — свободный в действиях, но связанный данным словом, — рядом никого не оказалось. Пара солдат резалась в кости чуть в стороне, ещё один валялся на земле у костра. Среди них не было свидетелей его вчерашнего унижения, и в сторону Марвина никто не посмотрел.

«Я ведь внешне ничем не отличаюсь от них», — подумал он.

Ну да, почти ничем. Не считая того, что он безоружен.

Стояла хорошая погода, а Марвин изголодался по свежему воздуху и решил побродить по лагерю — благо это ему не возбранялось. В глубине души он боялся наткнуться на кого-то из вчерашних рыцарей, а то и на самого Лукаса, но устоять перед соблазном не сумел. Поэтому бродил — и смотрел, и запоминал всё, что мог. Конюшни располагались в центральной части лагеря: открытые, хорошо охраняемые. Марвин осмотрел их, пересчитал лошадей, оценив на глаз их выносливость и степень усталости, и с сожалением был вынужден признать, что вряд ли ему удастся украсть одну из них. Он с горечью вспоминал собственного боевого коня, убитого под ним на Плешивом поле. Несчастному животному вспороли живот, а Марвин даже не смог его добить, потому что через минуту добили его самого.

Впрочем, судя по воздуху, мягкому и куда более тёплому, чем несколько дней назад, они продвинулись на юг, в тылы королевской армии. Стало быть, где-то неподалёку должны быть свои. Можно и пешком добраться…

Так что, Марвин из Фостейна, ты всё-таки сбежишь?

«Конечно, сбегу, сегодня же», — ответил Марвин сам себе, но почему-то эта мысль была неприятной. Ему ещё не приходилось нарушать данное слово… но приходилось бить в спину честно победившего противника — а это не одно ли и то же?

Нет, проклятье, нет. Не в этом дело. Тогда он просто не думал, что делает. У него не было времени думать о чём-то другом, кроме невозможности и невыносимости поражения. Знать бы тогда, что есть куда более невыносимые вещи…

Или всё-таки нет?

Но теперь у него было слишком много времени для раздумий, и он не смог бы оправдаться даже перед собой. Это с одной стороны. А с другой — когда ты в плену, что может быть естественнее желания сбежать?

Разве что желание побеждать. Всегда побеждать. Всё равно, как.

— Эй, парень, глотнуть не хочешь?

Он с трудом удержал дрожь, обернулся. На земле, скрестив ноги и протягивая фляжку, сидел старый солдат. Марвин был уверен, что прежде не видел его. Поколебавшись, он сел рядом, принял предлагаемое, благодарно кивнул, отпил. Он не принимал спиртного уже два месяца и неожиданно закашлялся, когда неимоверно крепкая брага полилась в горло. Солдат засмеялся, похлопал его по спине.

— Что, крепковато для такого щенка? — дружелюбно сказал он.

По спине Марвина прошёл мороз. Щенок из Балендора…

Да нет, тут же понял он, этот старик никогда не слыхал о Щенке из Балендора. А слово это сейчас проговорил едва ли не любя — так дед мог бы говорить о своём внуке.

— У меня самая крепкая брага в здешних местах, — похвастался он. — Я сам с Большого Пальца, а всем ведомо — чем злей морозы, тем крепче самогон! — он довольно засмеялся, отобрал у Марвина флягу, глотнул. Потом пожаловался: — А про меня забыли все. Как разорили ту деревеньку близ Плешивого поля, местного дрянного винца набрали — уже не нужен им самогон старого Дилена. А то всё бегали! — он обиженно засопел. — Щенки! Все как есть щенки! Хочешь ещё глотнуть?

— Давай! — решился Марвин. На сей раз пошло лучше, и он долго не отрывался от фляги. Старый Дилен наблюдал за ним с видимым удовольствием, потом кивнул.

— Молодец! Поспешил я тебя щенком обозвать, прости старика. А чего ты помятый-то такой? И меч твой где? Что, на Плешивом раздели?

Марвин глубоко вздохнул.

— Я ранен был. Думал, совсем подохну.

— Ну! А мародёры Попрошайкины за мертвяка приняли, да?

— Что?

— Мародёры Попрошайкины, говорю, стервецы, раздели! — заорал старик ему на ухо. — Тебя что, по башке огрели, недослыхиваешь?

— А… да, — ответил Марвин, с трудом сдерживая желание осенить себя святым знамением. Подумать только… неужели люди Мессеры называют его величество короля Артена Благоразумного «Попрошайкой»?! Марвин не питал к нему особой любви, но, как ни крути, монарх есть монарх, он ставленник Единого, и поносить его — будто поносить Святого Патрица.

— Чего кривишься? — спросил старик.

— Да так, — ответил Марвин. — Башка болит. И брага у вас вправду ядрёная.

— Оно верно! — довольно заулыбался вояка. — А меч ты себе раздобудь, а то что ж это — не дело, мы вот-вот в драку, а ты — всё равно что голый.

— Скоро будет драка?

— Скоро. Может, уже и завтра. Тут недалече, говорят, королевский гарнизон — они нас не ждут, мы в обход идём. А в гарнизоне, сам подумай, небось и девки есть, — старик многозначительно подмигнул, хмыкнул, обнажив в ухмылке гнилые зубы.

— Зачем вам-то девки?! — изумился Марвин.

— А ты что, мальчиков предпочитаешь? Ну так там и пажи небось какие найдутся, всяко есть чем поживиться.

«Неужели и я, если доживу до его лет, буду только об одном и думать?» — пронеслось у Марвина, и его покоробила эта мысль — никогда прежде он не задумывался ни о чём подобном. А если бы и задумался — вероятно, лишь ухмыльнулся бы… В самом деле, нет ведь ничего слаще доброй драки да резвой девки… так ведь? Всегда так было.

Всегда, до того, как его заклеймили пощёчины Лукаса из Джейдри. Его пощёчины и его усмешка.

Марвин вскочил, чувствуя, как поднимается изнутри к горлу что-то тяжкое, спирающее дыхание.

— Пойду я, — отрывисто сказал он. — Оружие надо раздобыть.

— Ты к Уотеру зайди, у него много всякого добра есть, — посоветовал старик. — Меня в прошлом переходе тоже мародёры раздели, так я у него заново так снарядился — лучше, чем было!

— Благодарю вас, мессер, — сказал Марвин и зашагал в другую сторону лагеря.

И почти сразу увидел человека, который оглушил его на Плешивом поле и которому Лукас заплатил за его жизнь… пять сотен заплатил.

«Я верну вам эти пять сотен, мессер», — подумал Марвин, и в этот миг рыцарь встретился с ним глазами.

— Эй, да ты сбежал никак! — завопил он.

— Нет, Ойрек, ты что, забыл? — одёрнул его кто-то из сидевших рядом. — Лукас же сказал, что договорился с ним…

— Договорился? — по заросшему лицу Ойрека поползла брезгливая гримаса. — Это о чём можно договориться с ублюдком, бьющим в спину?