Прах
Шрифт:
Первой нарушила молчание Марта.
– Ну, что стоим? – безнадежно сказала она. – Взяли.
И они потащили свой дорогой прах к ограде и воротцам под крестиком. С каждым шагом, что приближал их ко входу, вороний гвалт становился громче.
Минули три виселицы, выстроенные в ряд на обочине казнилища, почти у самой кладбищенской ограды. На одной висел казненный. По всему видать, повешен недавно. Украдкой женщины рассмотрели его: одет в хорошо сшитый костюм, рубашка с голландским кружевом, галстук с люрексом и явно привезен издалека. Ну и босой, это конечно, преступников всегда разувают, когда вешают.
Возле повешенного стоял в карауле солдатик из городской стражи – положено, особенно когда преступник отъявленный. Сказано в приговоре: «будет повешен без надлежащего погребения», стало быть, должен быть повешен и птицами расклеван. Товарищи же покойного (особенно такого вот, в голландском кружеве и хорошо сшитом костюме) данного решения, что опять же естественно, не одобряют и потому всячески норовят повешенного снять и погребение ему все-таки учинить.
Глаза у солдатика тоскливые, долго ему еще тут топтаться, уминая сапогами мокрый снег.
Мимо четыре женщины прошли, пронесли что-то, в простыню завернутое. Просеменили. И не углядишь, а одна все-таки очень хорошенькая.
Исчезли за воротцами.
Кладбищенского служку Марта отыскала сразу, пока три ее подруги караулили прах. Сидел у свалки кладбищенских отбросов – пластмассовых цветов, выгоревших за давностью, истлевших лент со смытыми надписями, обломками дерева, кучами жирной кладбищенской земли. Потягивал из горла, пожевывал колбасу без хлеба – просто от целой колбасины откусывал. Губы жирные, глаза бессмысленные.
Увидевши женщину, не пошевелился. Только махнул на нее колбасой:
– Священников нет никого! Завтра приходи.
– Мне не священника, – сказала Марта. – Мне тебя надо.
– Меня? – Он даже удивился. Жевать перестал. И бутылку, поднесенную было к губам, опустил. – А меня-то тебе на что?
– Так покойника похоронить.
– А… – Служка с явным облегчением опять поднял бутылку. – Так я и говорю, завтра приходи. И покойника своего приноси. Сегодня не хороним. Выходной у меня, поняла?
– Ты только яму выкопай, – сказала Марта.
Служка обиделся. Искренней, глубокой обидой рабочего человека, особенно когда подвыпьет.
– Сказал же, тетка, что у человека выходной. Так нет, надо тереться тут, приставать… Настроение мне портить.
Он решительно забил рот колбасой и принялся жевать, глядя в сторону.
Марта оглянулась на своих спутниц, стоящих в ряд с прахом на руках.
– Нам что же, домой с этим ехать?
Не оборачиваясь, служка отозвался:
– А это уж ваше дело.
Очень его Марта обидела.
Но и Марта разобиделась. Столько опасностей пережили, столько денег вбухали – и все, получается, напрасно?
– Лопату хоть дай. Сами выкопаем.
Служка повернулся, жуя, поглядел на Марту. В его водянистых глазках мелькнуло осмысленное выражение.
– Лопату? А платить кто будет за казенное оборудование?
– Я заплачу.
Служка подумал, губами пошевелил – подсчитывал что-то. Потом, кряхтя, поднялся и, не стерев грязь, налипшую на штаны, побрел в подсобку. Вернулся нескоро, в руках держал действительно лопату. Торжественно всучил ее Марте.
– Вещь добротная, – объявил он. – На славу сработана. Ежели потеряешь, тетка, или сломается она у тебя…
Марта выдала ему денег. Служка опять обиделся. Сунул ей назад.
– Забери бумажки. Что ты мне ерунду даешь. Ты мне плату дай.
Скрежеща зубами, Марта удвоила сумму. Служка принял. Сунул за пазуху.
– Давно бы так, тетка, – сказал он и вдруг улыбнулся. – Во… Хорони своего покойника на здоровье.
И снова пристроил зад на кучу отбросов.
Место для Белзы выбрали хорошее, недалеко от ихней христианской церковки, деревянной, с зеленым куполом. При желании он сможет слушать богослужения. А вообще на христианском кладбище много было свободных мест.
По очереди копали могилу. С перепугу выкопали чуть не в два раза больше, чем требовалось. И поскольку закопать покойника просто так, без всякого обряда, всем четырем казалось неправильно, они провели свой собственный обряд.
Позаботилась об этом, как выяснилось, Мария. Лихо крякнув, вытащила из сумки (за плечами, оказывается, у нее сумка была, да еще битком набитая!) большую чашку, нож, бутылку прозрачной, как слеза, жидкости.
– Это что, водка? – испуганно спросила Манефа, глядя, как Мария выставляет все это на землю рядом с прахом.
– Казенки не пьем, – гордо сказала Мария. – Самогон это.
– Боги великие…
Мария деловито разложила закусочку – помидорчики, огурчики, хлебушек. Набулькала в чашу до половины самогона. Взялась за нож.
– Руки давайте, бабы, – сказала она.
Они вытянули руки. Выказывая хватку медсестры, Мария профессиональным движением резанула по запястьям, да так быстро, что они даже охнуть не успели. И себя порезала так же ловко, как остальных. Кровь капнула в самогон и смешалась там. Только у Актерки порез оказался слабым, тяжелые красные капли едва выступили.
Видя это, Мария взяла ее за руку, засучила рукав, обнажив синие цифры на сгибе локтя, надавила, выжимая кровь. Актерка только губу прикусила. Давно из Оракула ушла, слишком давно. Забыла уже, что такое физическая боль, которую надо перемогать, слишком долго на вольном житье всякими таблетками глушила головную и всякую прочую боль.
Встали над прахом, каждая со своей стороны. В головах Мария – справа и Марта – слева; в ногах Манефа права и Актерка – слева.
Чашу взяли вчетвером, вознесли над прахом.