Потоп. Том 2
Шрифт:
— Ракалия! — в третий раз повторил Кмициц.
— Вот так… бочка припечет! — закончил Куклиновский. И ткнул Кмицица пылающим помазком в бок, а затем прибавил: — Я не очень, легонько, у нас есть еще время!
Внезапно у дверей риги раздался конский топот.
— Кого там черт несет? — крикнул полковник.
Двери скрипнули, и вошел солдат:
— Пан полковник, — обратился он к Куклиновскому, — генерал Миллер тотчас требует тебя.
— А, это ты, старина! — сказал Куклиновский. — Что за дело? За каким дьяволом мне к нему ехать?
— Генерал просит тотчас явиться к нему.
— Кто был от генерала?
— Шведский офицер, он уж уехал. Чуть коня не загнал!
— Ладно! — сказал Куклиновский.
Затем он обратился к Кмицицу:
— Жарко тебе было, золотко, поостынь теперь малость, я скоро ворочусь, мы с тобой еще потолкуем!
— А что с ним делать? — спросил один из солдат.
— Оставьте его так. Я мигом ворочусь. Один из вас со мной поедет.
Полковник вышел, а вслед за ним и тот солдат, что сидел на балке. Осталось только трое; но вот в ригу вошли трое новых.
— Можете идти спать, — сказал тот, который доложил Куклиновскому о приказе Миллера, — полковник нам велел постеречь пленника.
Кмициц вздрогнул, услышав этот голос. Он показался ему знакомым.
— Мы лучше останемся, — ответил один из солдат, — хочется поглядеть, ведь такого дива…
Он внезапно оборвал речь.
Какой-то странный нечеловеческий звук вырвался у него из горла, похожий на крик петуха, когда его режут. Он раскинул руки и упал, как громом сраженный.
В то же мгновение крик: «Лупи!» — раздался в риге, и два других вновь пришедших солдата, как рыси, бросились на двоих, оставшихся в риге. Закипел бой, страшный, короткий, освещаемый отблесками пылавшей лагунки. Через минуту оба солдата рухнули на солому, минуту еще слышался их предсмертный хрип, затем раздался тот самый голос, который показался Кмицицу знакомым.
— Пан полковник, это я, Кемлич, с сынами! Мы с утра все не могли время улучить! С утра все стерегли! — Тут старик обратился к сыновьям: — А ну, шельмы! Отрезать пана полковника, да мигом мне!
Не успел Кмициц понять, что творится, как около него появились две косматые чуприны Косьмы и Дамиана, похожие на две огромные кудели. Узлы мигом были разрезаны, и Кмициц встал на ноги. В первую минуту он покачнулся. Еле выговорил пересохшими губами:
— Это вы? Спасибо!
— Это мы! — ответил страшный старик. — Матерь божия! Да одевайся же, пан полковник! Живо, шельмы!
И он стал подавать Кмицицу одежду.
— Кони у дверей, — говорил он. — Отсюда дорога свободна. Стража стоит, и сюда, может, никого не пустили бы, а выпустить — выпустят. Мы знаем пароль. Как ты себя чувствуешь, пан полковник?
— Бок он мне припек, но не сильно. Ноги вот у меня подкашиваются.
— Хлебни горелки, пан полковник.
Кмициц с жадностью схватил манерку, которую подал ему старик, и, выпив половину, сказал:
— Озяб я. Теперь мне получше.
— В седле, пан полковник, разогреешься. Кони ждут.
— Теперь мне получше, — повторил Кмициц. — Только бок немного горит. Ну, да это пустое. Мне уж совсем хорошо!
И он сел на крав закрома.
Через минуту он и в самом деле совсем оправился и уже в полной памяти смотрел на зловещие лица троих Кемличей, освещенные желтыми язычками пылающей смолы.
Старик подошел к нему.
— Пан полковник, надо торопиться! Кони ждут!
Но в пане Анджее уже проснулся прежний Кмициц.
— Ну уж нет! — неожиданно воскликнул он. — Теперь я подожду этого изменника!
Кемличи переглянулись в изумлении, но ни один слова не пикнул, так слепо с давних пор привыкли они повиноваться своему предводителю.
Жилы вздулись у пана Анджея на лбу, глаза в темноте светились, как угли, такой горели они яростью и жаждой мщения. То, что он делал теперь, было безумием, за которое он мог поплатиться жизнью. Но вся его жизнь была цепью таких безумств. Бок жестоко болел, так что время от времени он невольно хватался за него рукой, но думал он только о Куклиновском и готов был ждать его хоть до утра.
— Послушайте, — сказал он, — что, Миллер и впрямь вызывал его?
— Нет, — ответил старик. — Я все выдумал, чтобы легче было справиться с солдатами. С пятерыми нам троим было бы труднее, кто-нибудь из них мог бы шум поднять.
— Вот и отлично. Он либо один сюда воротится, либо в компании. Коли будет с ним несколько человек, вы сразу на них ударьте! А его оставьте мне. Потом по коням! Есть у кого пистолет?
— У меня, — ответил Косьма.
— Давай! Заряжен? Порох насыпан?
— Да.
— Ладно. Коль один воротится, вы, как только он войдет, бросайтесь на него и кляп ему суньте в рот. Можете засунуть хоть его же шапку.
— Слушаюсь! — ответил старик. — Пан полковник, позволь нам теперь обыскать этих? Мы, худородные…
С этими словами он показал на трупы, лежавшие на соломе.
— Нет! Надо быть наготове. Что найдете при Куклиновском, — то ваше!
— Коль один он воротится, я ничего не боюсь. Стану за дверями, а придет кто, скажу, полковник не велел пускать.
— Ладно. Стереги!
Конский топот долетел снаружи. Кмициц, вскочил и встал у стены в тень. Косьма и Дамиан заняли места у самого входа, точно два кота, подстерегающих мышь.
— Один! — сказал старик, потирая руки.
— Один! — повторили Косьма и Дамиан.
Топот раздался совсем близко и вдруг стих, за дверью послышался голос:
— Эй, выйди который коня подержать!
Старик бросился вон.
На минуту воцарилась тишина, после чего до слуха оставшихся в риге долетел следующий разговор:
— Это ты, Кемлич? Что за черт, ты что, сбесился или одурел? Ночь. Миллер спит. Стража не хочет пускать, говорят, никакой офицер не выезжал! Что все это значит?