Шрифт:
Глава 1. Эрика
Страх — удушающий, парализующий, липкий — на деле — всего лишь базовая эмоция, наша реакция на реальную или воображаемую опасность. Примитивный скил, доставшийся людям от далеких предков. А вот прощение — отказ от личной обиды и недобрых чувств к виновному — гораздо более сложный процесс.
Я усиленно работаю над избавлением от страха, но, чем лучше справляюсь с этой задачей, тем отчетливее понимаю, что прощать никогда не научусь.
Прощение — ненужная опция, развязывающая руки моральным уродам.
А я всего неделю назад вырвалась из-под тотального контроля одного из таких.
В кармане оживает телефон. Привычно вздрагиваю, но на экране возникает фото улыбчивой мамы, и облегчение, смешанное с тоской, проступает слезами на ресницах.
— Алло! Как ты там, дочь? В квартире есть все удобства?
— Да. Стол, холодильник, стиральная машина, микроволновка, вид на зеленые насаждения! — заверяю я. — Я даже вняла твоему совету и обзавелась ортопедической подушкой.
— Сомневаюсь, что все настолько радужно... Эрика, это вообще черт знает что!
— Все нормально, — упорно стою на своем, и мама вновь переходит в наступление:
— Как бы мне еще объяснить все это родственникам и знакомым!
Я понимаю, кого она имеет в виду под «знакомыми» и огрызаюсь:
— Дети вырастают, прими это, мам. Многие уезжают учиться в другие города.
— Да, но вряд ли они сообщают об этом родителям в самый последний момент! Кстати, Костя заглядывал. Тоже не находит себе места... — При упоминании этого имени к горлу подступает кислятина, и я, отвинтив крышку от газировки, щедро глотаю колючую воду. — Что ему сказать?
— Ничего не говори! Это не его дело! Перезвоню тебе позже, мам! — я прерываю разговор, пока не разгорелся очередной скандал, прячу телефон в карман и, запрокинув голову, до рези в глазах любуюсь разлившейся над миром синевой.
Этот город намного меньше бешеной, вечно куда-то спешащей столицы — пятиэтажные серые домики грустят об уходящем лете, высокие деревья, благодаря безалаберности местной управы, щекочут густыми зелеными кронами небеса, черные птицы частицами сажи парят в кипенно-белых облаках.
Но царящую вокруг идиллию отравляет невыносимый стыд перед мамой: не каждый день единственная дочь звонит из несущегося на всех парах поезда и огорошивает, что поступила в провинциальный вуз и уехала. Навсегда.
Нас разделяют пять суток пути и три часовых пояса. Тут даже воздух другой — мягкий, теплый и влажный, насыщенный запахом прелой травы, спелых яблок и хвои, но я все еще дергаюсь от любого окрика и шагов за спиной. Прошлое — навязчивыми мыслями, неясными тревогами, ночными кошмарами все равно настигает и выводит из равновесия. И застарелый уродливый шрам на ключице, спрятанный под шелковым платком, начинает гореть огнем.
Этот шрам — повод для комплексов и гарантия, что никто из парней не захочет иметь со мной ничего общего. Так говорил мой лучший друг Костя. Когда мне было пятнадцать, именно он плеснул мне на грудь кипятком...
В тот день мы как обычно тусили у него в комнате, смотрели сериал и трепались о героях, и я, по-тупому забывшись, проболталась, что запала на исполнителя главной роли. Костя улыбнулся, предложил чай, свалили на кухню и долго гремел там посудой. Вернулся с нагруженным чашками подносом, неловко оступился, и случилась беда... В ожидании скорой он плакал и клялся моей маме, что сделал это нечаянно.
Потом Костя каждый день приходил в больничный двор, торчал на лавочке под окнами и пытался меня развеселить, а когда рана затянулась, и мне разрешили вставать, гулял со мной по осенним аллейкам, бережно придерживая под локоть.
Только вот на подкорке отпечатался его пристальный волчий взгляд, устремленный на меня в тот момент, когда тонкая струйка крутого кипятка медленно и мучительно выжигала мою кожу.
«До вечера, золотая! — из мутной памяти всплывают прозрачные глаза за стеклами очков, широкая пустая улыбка, толстые пальцы, сложенные в сердечко и фраза, выдавленная сквозь сведенные челюсти: — А если не придешь домой вовремя, из-под земли достану и за ноги приволоку...»
Некоторые девочки наивно полагают, что персональный сталкер — это романтично. Но когда пухлый конопатый сосед по лестничной площадке и школьной парте, закадычный друг, с которым вы все детство гоняли на великах, воровали на дачах яблоки и соревновались в харкании на дальность, вдруг ставит тебя перед фактом, что давно пылает к тебе любовью и собирается сделать матерью его пятерых детей, ты испытываешь нехилый шок и не можешь подобрать слов...
Этим признанием Костя осчастливил меня в прошлом сентябре, сразу после школьной линейки.
Я отшутилась, прикинулась дурочкой и с тех пор старалась избегать эту тему, да и самого Костю, но наши мамы — лучшие подруги — лезли в душу и настаивали на общении. Нам предстоял последний учебный год в одном классе, а впереди замаячили нарисованные Костей перспективы совместного будущего, прожитого под его диктовку.
Он в пух и прах раскритиковал мое выпускное платье и занялся поисками более скромного и консервативного. Выбрал для нас подходящий универ — с профильными дисциплинами, в которых разбирался на отлично, а я «плавала». Ежедневно мониторил телефон и электронную почту. Медленно и методично перекрывал кислород.
В конце июня начался форменный ужас: преследования, звонки, угрозы... И кулаки. Пухлый добрый ботаник Костя, знавший ответ на любой вопрос, вдруг превратился в психопата, слетавшего с катушек с полуслова, произнесенного «неправильным» тоном.
Набираю в легкие побольше нового воздуха и ускоряю шаг.
Теперь все позади. Теперь у меня есть комната, где мебель и предметы расставлены так, как мне удобно. На полках поселились бесполезные, но красивые сувениры, на столе возник легкий творческий беспорядок, а на подоконнике расцвела купленная в цветочном магазине орхидея, один лишь вид которой вызывал у Кости безудержный насморк и чих.