Пастырь
Шрифт:
– Горе мне! – воскликнул Онисе. – Что дарит мне ваша доброта? Для чего мне жизнь? Убейте меня, спасите Онуфрия!
Народ молчал и слушал его.
– Я любил Маквалу, – тихо и скорбно продолжал Онисе, – любил и ждал счастья… Но жизнь обманула меня. Сердце мое обезумело, ожесточилось, кровь забушевала во мне… Не мог я уступить Маквалу другому, убил ее… Думал, – убью и найду покой. Но отомстил мне бог… Все мои дни отравлены, сердце полно ядом… Для чего мне есть, пить, спать, бодрствовать, ходить по земле? Все кажется мне одинаково черным, скорбным и горьким… Вода, вода проклятая, – почему и у нее изменился вкус? Не могу смотреть на солнце, не смею взглянуть на луну, – стыдно!.. Стыдно мне!.. Своей собственной тени стыжусь… Встретил Онуфрия… Он причастил меня… Я все ему рассказал, во всем открылся в исповеди… Но и это меня не спасло. И вот я перед вами. Вот вам мое сердце!.. Спасите Онуфрия, убейте меня!.. – Онисе упал на землю, губы его еще шевелились, он хотел говорить, но силы изменили ему.
И в это мгновение в толпу ворвался, как барс, человек с налитыми кровью глазами. Он подскочил, к Онисе, приподнял его за ворот и воскликнул:
– Посмотри на меня! Это ты лишил меня покоя… Ты опозорил мой очаг, ранил мое сердце… Ты любил Маквалу? Да, но и я любил ее, любил больше, чем ты… И ты убил ее, мою Маквалу и… Чего ты просишь у теми? Ты убил мою Маквалу, кровь за мной, и я отомщу! тебе сам!
– Убей, убей! – Онисе обернулся к нему и с улыбкой подставил ему грудь.
Блеснул клинок. Народ кинулся к ним с криками: «Смерть предателю!» и схватил Гелу, стиснувшего в руке окровавленный кинжал. У ног убийцы лежал пронзенный в грудь Онисе. Жизнь еще не угасла в нем, он извивался на земле, силился приподняться, невнятные звуки слетал» с его губ.
– Да простит тебе бог, Гела! – с усилием прошептал он, весь затрепетал, вытянулся и застыл навеки.
Безмерна была дерзость Гелы, он преступил все обычаи и права теми, на глазах у всего народа убил человека, добровольно представшего перед судом общины. Смертельно оскорбленный теми угрожающе шумел.
– Убить, растерзать! – кричали в толпе.
Несколько человек держали дрожащего, бледного Гелу, с перекошенным от ужаса лицом.
Один Джмуха сохранял спокойствие и самообладание. Он призвал толпу к молчанию и обратился к ней:
– Люди общины! – начал он. – Столбы наши пошатались, небо вот-вот обрушится на нас. Что мне сказать вам, что посоветовать? – говорил он дрожащим голосом. – Чувствую, что убывает сила теми. Где былая незыблемость наших обычаев, наших нравов?… Слезы и вопли не помогут нам. Вы сами видели, что совершил Гела. Но для чего нам еще одна смерть? Его кровь не смоет с нас позора, не спасет нас от бедствий.
– Нет, невозможно! – прервали его из толпы. – Гела должен умереть! Смерть ему, смерть! – угрожающе нарастали голоса. – Гела опозорил нас, ничто не спасет его oт смерти!..
– Братья! – еще раз возвысил голос Джмуха. – Если бы Гела был моим сыном, я сам не пощадил бы его, убил собственными руками, потому что он чужой нам, он не похож на горца… Но я не мог решить этого без вас… Глас народа – глас божий! Пусть будет по-вашему! Вам принадлежит вся жизнь моя до последнего вздоха, и ваше решение для меня закон. Смерть Геле! И пусть будет его смерть устрашением для всякого, кто преступит законы общины!
– Забьем, забьем камнями! – грозно закричали в толпе, и люди с камнями в руках надвинулись на Гелу. Глухой грохот кидаемых камней слился с ревом толпы. Взвился столб пыли.
Потом сразу все стихло. Опустив головы и не оборачиваясь назад, люди поспешно уходили с места казни, с торжественным чувством выполненного тяжкого долга.
Нерушимая тишина спустилась на поляну, где еще недавно бурно волновался народ. Ветер рассеял взметенную пыль. И тогда открылся холм из камней. Под ним лежал прах Гелы, казненного народом за измену своему теми.
Прошли годы. Община получила извещение:
«Пастырь Онуфрий помилован. Но помилование не застало его в живых. Он скончался незадолго до получения бумаги на месте».