Пандем
Шрифт:
Маленький домик в отдаленном селе достался Алексу за бесценок. Он купил его в первые годы после воцарения Пандема; село Теремки, прежде изможденно-тихое, в те годы напоминало июльский улей.
Всем чего-то хотелось, самогон не пьянил, жизнь была кончена, жизнь наконец-то начиналась, кое-кто не заметил никаких перемен, кое-кто готов был немедленно лететь на Марс. Молодые ломанулись кто куда — в моряки, в строители, в астрономы; старики впервые за много лет вкусили жизнь без боли в пояснице, без катаракты на глазах и ломоты в суставах и, просветленные, с новым удовольствием зарылись в огороды, и даже те четыре старушки, запершиеся в церкви и отказывавшиеся выходить наружу, — даже они со временем успокоились и вернулись к хозяйству, составлявшему цель их жизни…
Домишко на окраине два года стоял без хозяев, крыша прохудилась, внутри пахло плесенью, поблизости не было не только автострады, но и мало-мальски приличной дороги — Алекса это более чем устраивало. Ему нужно было потайное, укрытое от любопытных глаз место — укрытое от людей, разумеется. Не от Пандема.
Дом был кирпичный, и в доме была печка. Потенциальные дрова во множестве росли кругом, в сарае был запасен уголь, а в потайном погребе хранились необходимые вещи: лопаты и топоры, керосиновые лампы, арсенал холодного оружия и огнестрельного тоже (Алекс не исключал возможности, что рано или поздно оно вновь «заговорит»). Алекс ни от чего не зарекался. У него были жена и сын, два племянника, отец и мать, свекор и свекровь, да и за сестру Александры, Лерку, кто-то должен был отвечать.
Он был не из тех, кто оставляет в норе один только выход. Конечно, вероятность того, что Пандема удастся сковырнуть — или что он издохнет сам так же неожиданно, как и появился, — вероятность этого ничтожно мала, однако Алекс посчитал нужным обустроить себе самостоятельное жилье. Место, где можно выжить и прокормиться без дополнительного источника энергии.
«С чего ты взял, что я собираюсь издыхать?»
Теперь автострада проходила в двух километрах от Алексового убежища. Глушь превращалась в пригород; «ездилка» сошла с упругого зеленого покрытия и зашуршала по асфальтированной деревенской дороге.
— Вопрос времени, — сказал Алекс, держа руль одной рукой.
«Ты не можешь объяснить, почему мир, в котором есть я, тебя не устраивает. Ты не можешь объяснить это ни мне, ни людям…»
Алекс подумал, что людям удобно жить в чьем-то кармане. Что на все это огромное жвачное стадо есть горстка тех, кто с Пандемом не примирится никогда. И что Пандем это знает.
Раньше он пытался спорить с Пандемом… Спор с Пандемом — игра в одни ворота. Нет зрителей, к которым можно апеллировать, ради которых можно устраивать «корриду». Это был один из первых его проектов — вызвать Пандема на своего рода телемост, пусть он будет на экране, пусть часть зрителей сидят в студии, а часть — дома, у телевизоров…
Пандем сказал тогда: я говорю с каждым отдельно. Зачем мне светиться на большом экране, если я и без того в каждом из вас? Тогда Алекс сделал сюжет, в котором пытался поймать Пандема на противоречиях, на лжи; он опросил сотни людей…
Если бы Пандем уничтожил запись! Алекс втайне мечтал об этом. То был бы знак, первый знак того, что чудовище уязвимо. Но — программу смонтировали, миллионы людей посмотрели ее… Ну и что?
Домишко стоял на отшибе.
Алекс вышел, чтобы открыть ворота. Завел «ездилку» во двор (гаража не было, прежние обитатели домишки из машин признавали только трактор). Перед домом имелось «образцовое» хозяйство — длинные грядки овощей, худо-бедно притерпевшихся к неизбежным сорнякам; Алекс, выросший в каменном мешке и ненавидевший запах огорода, высаживал их каждый год — на семена, на рассаду, на развод. Чтобы было.
Он протопил печку — это был единственный процесс в его «дачном» хозяйстве, который доставлял ему хоть какое-то удовольствие. Вытащил из багажника компьютер, уселся на завалинке, положил машинку на колени.
Их разговор с Пандемом длился много лет. Кое-кто придумывает себе «молельни» и «беседки», чтобы разговаривать с Пандемом без помех и отвлечений, — Алекс всегда едко издевался над такими людьми. А сам (и это сложилось как-то незаметно, само по себе) приезжал в свое убежище, в кусочек мира-без-Пандема именно тогда, когда приходило время серьезно поработать, поразмыслить… Или поговорить с врагом.
Монитор осветился, но вместо приглашения к работе Алекс увидел Пандема. Тот смотрел, чуть улыбаясь, как взрослый на ребенка. Нет — как взрослый на подростка, вечного бунтаря, который через годик-два перерастет…
— Поздравляю, — сказал Пандем. — На твоем месте я бы чуть больше озаботился счастьем единственного сына.
— Заткнись, — Алекс поднял глаза. За маленьким садом из трех бесплодных яблонь садилось солнце. Сверху закат был приплюснут, будто крышкой, плотной серой тучей, и щель между краем тучи и горизонтом светилась, как ясная лампа в конце сумрачного коридора.
— Все это сотворил не ты, — сказал Алекс. — Не хозяин дома и не строитель, а таракан, заведшийся в щели… Уйди и дай мне работать.
Пандем улыбнулся шире — и исчез, уступая место картинке рабочего стола; Алекс раскрыл каталог с сюжетами, помеченный «211», и уже через минуту забыл о красотах заката.
— …Да, это мое сокровенное право, — говорил, приветливо глядя с экрана, интеллигентный парень лет двадцати. — Я не понимаю, с какой радости мне смотреть это скучное кино еще шестьдесят лет… Это в лучшем случае! А то и семьдесят! Черт, мне не надо никакой эвтаназии, я хочу спокойно полетать с крыши! Никто не отвечает за меня, я совершеннолетний, какого черта эта тварь мною помыкает?!
— Когда вы решили свести счеты с жизнью? — спросил закадровый голос Алекса.
— Год назад, — парень вздохнул. — Правда, мысли были раньше… С детства. Мне скучно жить, понимаете? Мне лень каждое утро просыпаться, я хочу отдохнуть, в конце концов…
— Возможно, вы пережили личную трагедию?
Парень махнул рукой:
— Да нет, дело прошлое… В самом деле не стоит об этом. Миллионы баб каждый день обманывают миллионы мужиков… Они же в конкурентной борьбе друг с другом, как в джунглях, им надо хвалиться шмотками, мужьями, детьми… Не в этом дело. Почему мне нельзя умереть? Если это касается меня, только меня, если это никого больше не ущемляет?
Камера отъехала назад, рядом с парнем обнаружился Алекс; обернувшись к зрителям, он медленно снял темные очки, посмотрел прямо в камеру — пристально и немного устало:
— Сейчас вы можете задать этот вопрос Пандему. Каждый из вас может спросить — почему Данилу нельзя уйти из жизни, если это только его дело. Только его, взрослого дееспособного человека. Мы ждем ваших звонков — что ответил вам Пандем? Что вы сами думаете по этому поводу?
Алекс нажал на «стоп». Запись была двухлетней давности; дальше действительно следовали звонки, какая-то женщина спрашивала, есть ли у Данила родственники, где его родители, где его друзья… Но Алекс серьезно готовил программу — из нескольких несостоявшихся самоубийц выбрал Данила именно потому, что родители его умерли, близких родственников не было и друзей не предполагалось. Какая-то девушка обругала Данила козлом, инфантилом и бездарностью. Какой-то старичок рекомендовал парню жить дальше, а там, глядишь, и вкус к жизни проснется; среди этих пресных звонков — половы и шняги — иногда проблескивало подобие интеллекта: кто-то произнес слово «необратимо», кто-то рассуждал о сакральной сущности жизни, об абсолютных ценностях, которые скрепляют общество, и что общественные ценности всегда стоят выше личных, и так далее, ля-ля, тополя.