Ожог
Шрифт:
Здесь, если встать под главный светофор, на макушку асфальтового бугра и посмотреть вниз, на Сухаревку, покажется, что попал на Великое переселение народов – бесконечной толпой вверх и вниз идут машины.
Тащатся, шипя пневмосистемами, гиганты КРАзы и «уральцы», середняки-работяги МАЗы и ЗИЛы, юлят новые кони России «Фиаты», проносятся фисташковые «Волги»-такси и черные персоналки-оперативки, мотоциклы «Явы» и «Иж-планеты», свадебные «Чайки» и похоронные ГАЗы, разбитные настырные «Москвичи» и одиночки-дипломаты – и все это течет, словно рыба-кета, на неведомый нерест, и в этом во всем как раз и везли Пострадавшего в последний, как говорится, путь.
И в этом во всем и как раз на упомянутом уже перекрестке застал Пострадавшего миг тревоги, когда остановилась вся Москва.
Что это было, никто не понял, но разом все остановилось, и все московские миллионы замерли в смертельно-остром предчувствии, в смертельно-радостной надежде, в смертельно-близком ожидании. Милиция и оперслужба еще несколько секунд суетилась на осевых полосах и в резервных зонах, еще по инерции думая, что это чувство Близости К Чему-то есть просто секретный приказ о проезде персоны, потом замерли и они.
– Что это? – тихо спросил Пострадавший. – Алиса, что это? Неужели?
Она положила ему на лоб свою согревающую руку. Она ничего не могла сказать. Душа ее трепетала.
Все смотрели в разные стороны, в разные углы земли и неба, откуда, как им казалось, должно было возникнуть Ожидаемое: в тучах ли, за гранью ли крыш, в странной ли раковине метро… Мгновенная и оглушительная тишина опустилась на Москву, и в тишине этой трепетали миллионы душ, но не от страха, а от Близости встречи, от неназванного чувства.
Сколько это продолжалось, не нам знать. Потом все снова поехало.
1969 – 1975