Орфей
Шрифт:
«А знаешь, мне еще одна мысль пришла. Издательства-то я этого не знаю, что «Министра…» выпустило. Повторных тиражей не было, это из статеек видно, а должно было идти просто-таки со свистом. Это значит что? Это значит, нужен был факт. Он состоялся, и дальше трава не расти. Не хочу я в игры эти играть, понимаешь? Не хочу! Тем более… эй! Ты куда подевался?..»
Не отвечает раздухарившийся мой Винни-Пух. А я заснул, кажется, в глубоком кресле. О чем мы с ним разговаривали? Вечные вопросы обсуждали.
И среди ночи длинно зазвонил телефон.
Не убежден, что у меня получается правильно передать атмосферу этих первых дней нашего возвращения. Для меня самой главной тяжестью стала ответственность за Женю, что я вдруг ощутил с такой глубиной и отчетливостью, какой раньше не было никогда. Одним только своим желанием я возвратил ее, а это даже больше, чем ответ за тех, кого приручил. И силой Перевозчика, да, но я как-то в тот момент не думал еще о. нем, еще непонятном мне Гордееве. Перевозчик, живущий в Мирах, — это совсем не то, что мы здесь… Не знаю, возможно, я все-таки несправедлив к нему.
Мне нужно было принять какое-то решение, а я не знал, какое. Когда Ежичка утром забралась, как это у нее водится, на два часа в ванну, я тайком сел на телефон и выяснил для начала, что в моей якобы квартире я уже не проживаю. Это было трудно, потому что прежде мне надо было заново научиться заочному обращению со всеми справочными службами надежно закрытого от шпионов города Я воспринял спокойно. Я о многом передумал той ночью. Ведь я так и не снял тогда трубку, а просто выдернул шнур из телефонной розетки
Если я хочу сохранить Женю, чтобы она не стала объектом невесть каких исследований невесть какой новой конторы, замаскированной под невесть какой вывеской, мне следует соглашаться на все, что мне предложат, ставя условием ее неприкосновенность. Вот так. О существовании гораздо более могущественных, чем какие-то конторы, сил, и вспоминать не хотелось. Да и какая разница?
Я всерьез думал, не паранойя ли у меня начала развиваться от всех перипетий. Я отдавал себе отчет, что мои надежды эфемерны. Я даже дошел до того, что начал представлять немыслимые какие-то планы бегства, как мы пробираемся, скрываемся, едва не отстреливаемся. Того хуже — выступаем в открытой прессе, подаем иски, участвуем в пресс-конференциях… По поводу чего, собственно?
Как бы то ни было, а ты вернулся к тому же, с чего начал, подумал я. Ты один — и весь Мир. Но ты не один.
Со скамеечки у подъезда нас окликнул парень, которого я никогда не встречал.
— За хлебом, — помахал я пакетом, — булочная тут ближайшая где, не подскажешь?
— Да чего затрудняться-то, Игорь, я и принесу. Скажите только, какого. И сколько.
— Мы прогуляться еще хотели.
— Тогда вон за угол и налево. А прогуляться — в парк. Только там еще навалено деревьев.
Женя несколько раз оглядывалась, потом перестала. Мы проехали на автобусе, вышли у большого магазина Я купил французские хлебы и изысканный торт, Женя спустилась со второго этажа с большой коробкой и пакетом. Там был галантерейный отдел. Потом мы попили кофе в «Минутке» Женя пила кофе, а я сок.
— Может быть, ты хочешь выпить?
— А ты?
— А я хочу.
В квартире она не пила. Я принес ей орехового ликера.
— Эй, — сказала она, — а кто обещал за возвращение?
Рано или поздно это надо было говорить. Я постарался быть кратким.
— Совсем-совсем? — сказала она после некоторого раздумья
— И кофе. И чай крепкий, наверное, тоже.
— И будет…
— Это трудно объяснить словами. Но ты не горюй, — попытался я перевести на шутку, — самое главное-то не попорчено Так сказать, все при мне.
— Что произошло с тобой за эти… эти годы?
— Я тоже тебе говорил. Я жил далеко. Один. Это неинтересно. Если ты помнишь очень мало, то я мою жизнь там вообще бы за пару фраз выразил всю без остатка. Это только на первый взгляд — ах, природа, пастораль! Для тех, кто на дачу приезжает. Или для тех, кто там с рождения прожил, не знает города. Наоборот — хуже.
— Как получилось так, что ты смог попасть за мной, туда?
— Очень долго рассказывать. Я сам больше половины не понимаю. Нам придется принять все как есть. Как нам дали.
— Это… сверхъестественное?
— Ну, в какой-то мере да.
— Ты этим занимался? И занимаешься?
— Ну… нельзя так уж прямо сказать. — Я правда не знал, как тут отвечать ей. — Скорее уж — занимаются мной…
— Парень у подъезда, он вокруг меня в универмаге крутился. Это поэтому? Так всегда теперь будет?
— Не знаю. Не хотелось бы.
— Но может быть?
— Даже скорее всего.
— Тогда… Гарь, когда меня спросят, что я должна отвечать им? Ведь меня спросят? Потому что то, что со мной, — это тоже сверхъестественное?
— Ежа, ты задаешь вопросы… Мне бы очень не хотелось, чтоб было так. Чтобы тебя кто-то о чем-то спрашивал. Ты себе просто не представляешь, сколько их, желающих разузнать. А сколько еще тех, кто желает, чтобы ответы никогда не прозвучали… Вот видишь, я тебе все сказал. Еще сегодня ночью я не знал, как это сделать, а теперь… вот.
Я испытывал почти облегчение. Ежка положила мне пальцы на гипс.
— Там золото-брильянты, — быстро сказал я. — А детям мороженое. О, кстати…
— Ты мне еще много-много не сказал, — задумчиво проговорила Ежик, перебирая мои холодные пальцы, на которых еще оставался несмывшийся белый след. — Но это все равно. Я ведь тебе тоже многого не говорю. Наверное, и должно быть так. Это со временем мы друг другу все расскажем. Ты мне, а я тебе. И нам скучно станет. Нет, погоди. Я о главном сейчас. Сверхъестественное — ну, пусть. Я ведь и до него сказала, что я тебя люблю.