Одержимый

Теперь, когда экспедиция закончилась и волнения, ею вызванные, поулеглись, пришло самое время объективно и по возможности подробно рассказать об этой истории: она обросла слишком многими наслоениями, и человеку, слышавшему её из разных уст, весьма трудно понять, что же произошло на самом деле. Одни в запальчивости говорят, что Чернышёва нужно судить, другие требуют его наградить, третьи берут сторону Корсакова, четвёртые… Словом, сколько людей, столько мнений!

Взяв на себя смелость рассказать о происшедших событиях, я исхожу из следующего. Во-первых, на «Семёне Дежневе» я был от первого до последнего дня, причём не как член экспедиции, а как прикомандированный: немаловажное в данном случае преимущество, ибо ни в спорах, ни в принятии решений не участвовал и посему могу с большими, чем кто-либо, основаниями претендовать на роль летописца. Во-вторых, профессия приучила меня с чрезвычайной осторожностью прислушиваться к чужим мнениям и не принимать их на веру, а всегда стараться выслушать другую сторону: в легковерной молодости я не раз ошибался и захлёбывался восторгом там, где следовало, по меньшей мере, проявить сдержанность. Поэтому, работая над очерками, я стремлюсь не попадать под влияние даже собственных симпатий и антипатий, обязываю себя к беспристрастному изложению событий. Ну а получается это или нет — вопрос другой.

Несколько слов о себе. Зовут меня Павел Георгиевич Крюков, мне тридцать семь лет, и по профессии я журналист. Работаю в редакции областной газеты разъездным корреспондентом, издал книгу очерков о своих земляках, знаменитых и безвестных. Меня считают неудачником (за пятнадцать лет работы ни заметных отличий, ни большой прессы не получал, по службе не продвинулся, жена ушла к другому, мебель в квартире обшарпанная и прочее), но сам к себе я отношусь более снисходительно: бродячая жизнь мне по душе — Дальний Восток изъездил вдоль и поперёк и повидал кое-что, на мебель мне плевать, а Инна обязательно должна была уйти (не женись на красавице, если сам рылом не вышел!), поскольку каждый вечер весь город любовался ею по телевизору и письма к ней таскали мешками. Не буду лукавить: к успеху я вовсе не равнодушен и в минуты расслабления думаю о том, что достоин лучшей у части; как и любой мой коллега, я мечтаю набрести на своего «настоящего человека» и поймать на перо неповторимое мгновение, но самое интересное, как давно доказано, происходит до нас или после нас; впрочем, бродить по свету я ещё не устал, так что надежды не теряю.

Итак, с чего начать?

Будь я кинематографист, начал бы свою картину с такого эффектного кадра: ураган, бушующее море, волны высотой с двухэтажный дом, и вдали виднеется что-то похожее на айсберг. Крупный план: это вовсе не айсберг, а сплошь закованный в лёд, от клотика до ватерлинии, крохотный кораблям, неведомо каким чудом удерживающийся на плаву. Или: на воду спускается шлюпка, в ней рулевой матрос и человек с низко склонённой головой. Лица этих людей не видны, но зритель догадывается, что происходит нечто необычное, драматическое…

Кинематографиста, однако, из меня не получилось (два сценария были зарублены на телевидении), а раз так, лучше всего отказаться от эффектов и начать последовательно излагать события.

На борту «Семена Дежнева» я оказался потому, что у моего битого, дряхлого и склеротичного «Запорожца» долго не заводился двигатель. Его величество Случай! Я по натуре фаталист и к случаю отношусь с огромным уважением: по моему глубочайшему убеждению, именно случай, а не достоинства или недостатки человека играют в его судьбе решающую роль. Случай — это порыв ветра, который подхватывает щепку и либо возносит её ввысь, либо сбрасывает в пропасть, это… На данную тему я могу философствовать часами. Если спорно, останемся, как говорится, при своих.

Итак, двигатель не заводился, и на утреннюю планёрку я опоздал на десять минут. У нашего главного редактора, человека, в общем, справедливого и без предубеждений, имеется слабость: опоздание на планёрку он воспринимает как личное оскорбление и разгильдяя наказывает не каким-нибудь пустяковым взысканием, а куда более изощрённо — поручает готовить самый неприятный материал. Таковым на сегодня и оказался очерк о капитане Чернышёве: двести строк по случаю победы в соревновании за второй квартал.

О Чернышёве я был наслышан предостаточно. До сих пор судьба нас не сталкивала, за что я не предъявлял ей никаких претензий. Мои товарищи, которым доводилось иметь с ним дело, говорили, что если и есть на свете более тяжёлый характер, то он им не попадался. Рассказывали, ему ничего не стоит и даже доставляет удовольствие вселять страх и трепет в подчинённых, поднимать на смех уважаемых капитанов и доводить до белого каления каждого, кто имеет несчастье в нём нуждаться.

— На редкость неприятная личность, — посочувствовал Гриша Саутин, который когда-то брал у Чернышёва интервью. — Льёт дождь, а он вытащил меня на корму и молол дикую чепуху, пока я не промок как собака. Не поздравлять, а фельетон бы о нем писать! Послушай, ты когда-то жаловался на радикулит, я бы на твоём месте взял больничный.

Я вышел на улицу и пнул сжавшийся в комок «Запорожец». Черт бы побрал эту развалину! Рассудив, что лучше других о Чернышёве могут рассказать его коллеги, я стал наносить визиты тем, с кем был знаком лично. Узнав о цели моего визита, капитан Астахов прямо, что называется в лоб, спросил:

— Прославлять будешь?

Я заверил его, что успехи успехами, но в очерке я собираюсь писать правду и только правду.

— Тогда другое дело, — смягчился Астахов. — Вытащи хромого черта на божий свет и покажи голенького, со всем его нахальством. Ты не подумай, что я предвзято, он мне дороги не переступал. Я даже, если хочешь, отношусь к нему хорошо. Ну, грубиян, нахал — этого у него не отнимешь, зато моряк он не из последних. Скажем так, средний, из второго десятка.

— Рыбу он вроде ловит неплохо, — заметил я.

— Везуч! Феноменально везуч! Ты с Чупиковым поговори, он его с детского сада знает — их горшки рядом стояли.

Капитан Чупиков, уравновешенный и интеллигентный человек, при упоминании фамилии Чернышёва слегка побагровел.

— Да, мы действительно знакомы с детства, но я не считаю это большой удачей. Чернышёв… как бы получше выразиться… человек весьма эксцентричный, никогда не знаешь, в какую сторону его развернёт в следующую минуту. Пообщаетесь с ним — поймёте. Бешено честолюбив, ради успеха готов на все, через лучшего друга перешагнёт. К тому же циник и хам. Вот вам образцы самых изысканных комплиментов, которыми он удостаивает своих товарищей по работе: «Хоть глаза и бараньи, а не так уж безнадёжно глуп». Или: «Хороший моряк, я, пожалуй, взял бы его третьим помощником» — это, между прочим, об Астахове, капитане с двадцатилетним стажем!

— Да-а… Сам-то Чернышёв — моряк приличный?

— Моряк — это совокупность многих качеств. А человек, который может в глаза обозвать своего коллегу… э-э… бараном с куриными мозгами, такой человек…

Чувствуя, что мой собеседник разволновался, я свернул разговор и пошёл к отставному капитану Ермишину, который на старости лет сам пописывал в газетах и был для местных газетчиков неиссякаемым источником всякой морской информации.

— Все верно, — подтвердил Ермишин, — трудная личность, чуть что — втыкает шило в одно место. Многие его не любят…