Чтение онлайн

Мы уже вошли в воздушное пространство континента: скользим над белыми пластиковыми горами, закладываем виражи над белыми пластиковыми равнинами. Впереди – пятно не белого цвета. Примерно в центре моего обширного, толстого профиля стоит корабль. Он увяз в спиральной впадине, изображающей вход в мой слуховой канал, ушное отверстие, через которое, согласно православному христианству, Святой Дух оплодотворил Деву Марию. Судно, которое крепко застряло посреди пустоши, как исследовательский корабль в дрейфующих льдах – или как Сатана в ледяном озере у Данте, – это суперъяхта моих родителей, «Пангея Крусейдер».

Милый твиттерянин, на минуту перестань воображать, что этот грохочущий вертолет хотя бы отчасти движется энергией солнца или волн; спустя примерно миллион литров динозаврового сока мы садимся на «Пангею». Ах, «Пангея», ходящий по морям царственный palais [34] … Несмотря на то что корабль напоминает космическую станцию – сияющую, белоснежную, размером чуть поменьше Лонг-Айленда, – его главный салон оформлен а-ля типичная хибара в трущобах мегаполиса любой страны «третьего мира». Если забыть, что судно мягко покачивается и плавно скользит по соленым волнам Тихого океана, можно решить, что находишься на диких окраинах Соуэто или Рио-де-Жанейро.

Стекловолокно и тромплей творят чудеса: одна из переборок салона выглядит как стена из потрескавшихся, замазанных асбестом шлакоблоков. Самые известные художники-графферы мира из баллончиков с краской, не содержащей свинца, слой за слоем покрывали ее тэгами банд. В целом создается впечатление угрозы и политической солидарности с буйными народными массами; оно напоминает о грязной мужской уборной посреди шоссе в унылой глуши на севере штата Нью-Йорк.

Отвечаю Леонарду-КлАДезю: да, все это страшно смахивает на декорации. Однако потерпи – скоро станет ясно, к чему я веду. Мы приближаемся к пронзительной сцене: к возвращению блудной дочери в полузаботливые объятия матери. Я сосредоточиваюсь на обстановке лишь потому, что не готова к лавине эмоций, которая вот-вот на меня обрушится.

Вскоре хозяин грязной, болтающейся из стороны в сторону косы, мистер Кресент Сити, предстает перед моей мамой в просторном центральном салоне яхты. Я незримо сопровождаю его на аудиенции.

Сейчас я печатаю эти слова, а мама держит в руках коктейльный стакан, в котором поровну вишневого сиропа от кашля и темного рома, долька свежего органического ананаса и три мараскиновые вишенки, насаженные на бальзовую ножку бумажного зонтика – его за ничтожные деньги, на микрофинансирование развитых стран, смастерили чьи-то смуглые руки.

Для того кто так обеспокоен состоянием экологии, мама оставляет за собой парадоксально много отходов. Никак на это не влияет и то, что рядом нахожусь я. Мой призрак к ней очень близко – хоть фотографируй для журнала «Пипл», – однако она по-прежнему совершенно меня не видит.

Я сижу ровно на линии ее взгляда и щелкаю суставами призрачных пальцев. Ерзаю, ковыряю в носу, грызу призрачные ногти и все надеюсь, что она только делает вид, будто не замечает меня, просто игнорирует, но в любую секунду готова рявкнуть: «Мэдисон Дезерт Флауэр Роза Паркс Койот Трикстер Спенсер! ПЕРЕСТАНЬ!»

Так или иначе, пьяная или трезвая, но вот она, Камилла Спенсер: раскинулась на диване, в руке – коктейль, на коленях – журнал-таблоид. Великолепным театральным голосом, каким она обычно разговаривает только с горничными-сомалийками и далай-ламой, мать спрашивает своего охотника за головами призраков:

– Мистер Сити, отвечайте честно: вы отыскали дух Мэдисон?

В ее интонации – ловушка, ее голос – кобра, изготовившаяся к удару.

Из-под усов мистера К. – из-под грязных клочков цвета губ – доносится:

– Мэм, я нашел вашу дочь.

В глазах матери обжигающая боль – такую видит язык, когда кусаешь пережаренную в микроволновке пиццу «Кватро стаджиони».

– Доказательства, мистер Сити, – требует она.

– Когда-то давно, – говорит мистер К., – вы съели кошачье дерьмо, и мама вытащила из вашей задницы червя, длинного, как спагетти.

Мать давится напитком. Кашляет красной гренадиновой кровью на тыльную сторону ладони, кашляет, как ее мама, моя бабушка, и сквозь кашель умудряется прохрипеть:

– Вам это сказала моя мертвая мать?

Нет, мотает головой Кресент.

– Ваш ребенок. Клянусь.

– А мой убитый отец? – спрашивает она, запивая кашель коктейлем. – Полагаю, его вы также отыскали?

Кресент кивает.

– Говорили с ним?

О боги! Еще чуть-чуть – и мой оскудоумевший от наркотиков спутник выставит меня перепуганной членовредительницей из общественного туалета.

Кресент Сити снова кивает. Он подается вперед, и свечи – снизу, как рампа на сцене, – озаряют его изможденное лицо: блики скользят по морщинам и небритому подбородку.

– Ваш папа, мистер Бенджамин, сказал, что его не убивали.

– Тогда вы, мистер Сити, – пригвождает его мама, – вы – шарлатан!

Не убивали?

– Вы, мистер Сити!.. – восклицает мама. Она размашисто выкидывает вперед руку с выставленным указательным пальцем и тем же широким театральным жестом скидывает с колен журнал. – Вы – мошенник! – Журнал, взмахнув страницами, падает на пол обложкой кверху. – Потому что мой ребенок не умер! Моего отца жестоко убил психопат. А мой ребенок жив!

Она сошла с ума. Я не жива и я – не психопат.

На заголовке журнала у наших ног: «Мэдди Спенсер воскресла». А шрифтом чуть меньше провозглашается: «И сбросила 60 фунтов!»

– Вы и не должны верить на слово, – говорит мистер К., погружает руку в смердящий нарыв кармана на джинсах, откуда извлекает пузырек со знакомым белым порошком. – Я вам покажу. – Он протягивает бутылочку маме и предлагает: – Смелее, Святая мать Камилла. Поговорите с Мэдисон сами.