Нейромант
Шрифт:
Ривьера чуть расслабился.
– Я всегда жил в этой комнате, – сказал он. – Не припомню, чтобы я жил в других.
Стены комнаты покрывала пожелтевшая от времени штукатурка. Всю ее обстановку составляли простой деревянный стул и железная кровать, покрытая белой краской. Краска шелушилась и облезла, местами обнажая темное железо. На кровати лежал голый матрас. Грязный, выцветший, в коричневую полоску чехол. С потолка на черном витом шнуре свисала лампочка. Ривьера открыл глаза:
– И я всегда был здесь один.
Он сел на стул и стал смотреть на кровать. Черный цветок, торчавший у него в петлице, все так же переливался голубыми искрами.
– Не помню, когда я впервые стал о ней мечтать, – сказал он, – но я точно помню, что вначале она была просто туманом, тенью.
На кровати что-то лежало. Кейс моргнул. Снова ничего.
– Я не мог удержать ее, удержать ее в своих мыслях. Но я хотел ее удержать, я хотел ее держать – и не только…
Голос долетал до каждого уголка притихшего ресторана с полной, почти нереальной отчетливостью. Где-то звякнул кусочек льда. Кто-то спросил что-то шепотом по-японски.
– Я подумал, что, если смогу вообразить хотя бы малую ее часть, только малую часть, если смогу представить себе эту часть идеально, во всех подробностях…
На матрасе ладонью вверх появилась бледная женская рука, точнее, кисть руки.
Ривьера наклонился, взял ее и начал нежно гладить. Пальцы пошевелились. Ривьера поднес кисть к губам и стал облизывать кончики пальцев. Ногти покрылись багровым лаком.
Кисть руки не выглядела отрубленной – гладкая, без рубцов кожа плавно закруглялась на ее конце. Кейс вспомнил татуированный шмат искусственной плоти в витрине хирургического бутика на улице Нинсэй. Ривьера держал кисть у губ и вылизывал ладонь. Пальцы неуверенно ласкали ему лицо. Но теперь на кровати появилась и вторая кисть. Когда Ривьера потянулся за ней, пальцы первой сомкнулись у него на запястье, браслет из плоти и костей.
Действие разворачивалось согласно внутренней сюрреалистической логике. Появились предплечья. Затем ступни. Ноги. Ноги были очень красивые. Голова Кейса раскалывалась от дикой пульсирующей боли. В горле пересохло. Он допил остатки вина.
Теперь Ривьера лежал в постели, голый. Его одежда оказалась частью проекции, но Кейс не мог вспомнить, когда она исчезла. Черный цветок лежал возле ножки кровати, по нему все так же перебегали искры. Затем ласки Ривьеры сформировали торс – безголовый, идеальных форм и блестевший тончайшим глянцем пота.
Тело Молли. Разинув рот, Кейс смотрел на происходящее. Но все же не совсем Молли, это была Молли, какой представлял ее себе Ривьера. Груди получились другие: соски больше и слишком темные. Ривьера и женский торс корчились на кровати, и по ним ползали кисти рук с багровыми ногтями. Кровать вспенилась складками желтоватых прелых кружев, которые рассыпались от прикосновения. Вокруг Ривьеры, переплетенных конечностей и мелькающих, щипающих, ласкающих кистей вздымались клубы пыли.
Кейс взглянул на Молли. Ее лицо оставалось спокойным, в зеркалах отражались мелькающие цветные блики. С высоким бокалом в руке, подавшись вперед, Армитидж не отрывал глаз от сцены, от призрачно мерцающей комнаты.
Теперь конечности воссоединились с торсом; Ривьера содрогнулся. Появилась голова, и сотворение образа завершилось. Лицо Молли, идеально воспроизведенное, с ртутными лужицами на месте глаз.
Ривьера и призрачный манекен начали совокупляться с удвоенной энергией. Затем мыслекопия Молли медленно вытянула руку и выбросила из-под багровых ногтей пять лезвий. Плавным, как во сне, движением она вспорола потную спину Ривьеры. Кейс увидел ребристый столб обнажившегося позвоночника и тут же выскочил, путаясь в собственных ногах, из ресторана.
Он перегнулся через розового дерева перила и смачно проблевался в тихие воды озера. Тиски, сдавливавшие голову, чуть ослабли. Кейс опустился на колени, прижался щекой к прохладному дереву и стал смотреть через озеро на яркое трепещущее сияние рю Жюль Верн.
Он видел такие штуки и прежде, еще в Муравейнике, подростком, тогда это называлось «думать въявь». Кейс вспомнил, как тощие пуэрториканцы надумывали реальность под уличными фонарями Ист-Сайда, как надуманные ими девушки вздрагивали и кружились под ритмы сальсы, а случайные зрители хлопали в такт музыке. Но тогда для этого нужен был целый грузовик аппаратуры и неуклюжий шлем с тродами.
А то, что воображал Ривьера, было неотличимо от реальности. Кейс покачал раскалывающейся от боли головой и сплюнул в воду.
Он легко вообразил окончание представления. Обращенная симметрия: Ривьера собирает девушку своей мечты, девушка разрезает его на куски. Теми самыми руками, с которых все началось. И кровь заливает ветхое кружево.
Из ресторана донеслись аплодисменты и восторженные возгласы. Кейс поднялся с колен, поправил одежду и вернулся в «Вантьем Сёкль».
Молли за столиком не было. Сцена опустела. Армитидж сидел в полном одиночестве и смотрел на эстраду, его пальцы крутили тонкую ножку бокала.
– Где она? – спросил Кейс.
– Ушла, – ответил Армитидж.
– За ним?
– Нет.
Послышался мягкий звон. Армитидж посмотрел на бокал. В его руке осталась стеклянная плошка с красным вином. Сломанная ножка напоминала сосульку. Кейс отобрал у Армитиджа стекляшку и поставил ее в стакан с водой.
– Куда она пошла?
Свет зажегся в полную силу. Кейс посмотрел в тусклые голубые глаза. Ноль реакции.
– Она пошла готовиться к работе. Ты ее больше не увидишь. Вы встретитесь только во время рейда.
– Зачем Ривьера так с ней поступил?
Армитидж встал, поправил лацканы пиджака.
– Иди поспи, Кейс.
– Рейд завтра?
Армитидж одарил его обычной, ничего не выражающей улыбкой и пошел к выходу.
Кейс потер лоб и огляделся.
Посетители поднимались из-за столиков, женщины улыбались шуткам мужчин. Он впервые заметил балкон, где в интимном полумраке все еще мерцали свечи. Оттуда доносились голоса, негромкий звон посуды. На потолке плясали тени.
Неожиданно, как проекция от Ривьеры, появилось девичье лицо, маленькие руки лежали на полированных перилах, тело подалось вперед, темные восторженные глаза глядели вдаль. На сцену. Лицо поразительное, хоть и некрасивое. Треугольное, с высокими хрупкими скулами, широкий, резко очерченный рот странным образом уравновешен тонким птичьим носом с раздувающимися ноздрями. А затем девушка растворилась среди приглушенного смеха и пляски свечей.