Нефть!
Шрифт:
Это было утро великого дня выборов. Кульминационный момент кампании, которая представлялась Бэнни каким-то долгим кошмаром. Одно время выдвигалась кандидатура ла Фоллетта, поддерживаемая социалистами, и в этом, безусловно, сыграл роль нефтяной скандал. Были моменты, когда казалось, что народ начинает прислушиваться ко всей этой истории. Но неприятель только ждал благоприятного момента, чтобы нанести свой удар. В эти последние три недели кампании он пустил в дело свои резервы, и точно громадная черная туча ос и шершней повисла над страной: весь воздух был отравлен колющим, жгучим ядом лжи.
Все это сделали деньги Вернона Роскэ и других нефтепромышленников и банкиров, всех тех, кому был важен этот подкуп правительства. Еще новая пятидесятимиллионная кампания. И в каждой деревне, в каждой лачужке, в каждом городишке, и в каждом городе были организованы специальные комитеты для распространения лжи и наведения страха. Центральными же "фабриками", где все это фабриковалось, были Нью-Йорк и Вашингтон, и продукты этих фабрикаций распространялись по всей стране. Их агентами были газеты, листки, митинги, народные гулянья, фейерверки, факельные шествия и радио и кино. Если бы ла Фоллетт, этот "красный" сенатор, как они говорили, был выбран, то вся промышленность остановилась бы и все рабочие остались бы без работы. А потому голосуйте за этого сильного молчаливого политического деятеля, за этого великого, мудрого, благородного друга бедных, неимущих классов! И вот теперь, в то время как Поль Аткинс лежал неподвижно и тяжело и мучительно дышал и каждый его вздох уносил частичку его жизни, — в это самое время в стране падал дождь из белых билетиков — около тысячи билетиков в секунду! Воля "народа" скоро станет всем известна!
День был теплый, точно в середине лета, и окна госпиталя были раскрыты настежь. В одной из квартир ближайшего дома, как раз около того окна, которое было против той комнаты, где лежал Поль, помещалось радио, — один из тех двухсот тысяч аппаратов, которые действовали в Калифорнии, — и все, что возвещалось на радио, слышали и все те, кто дежурил у постели Поля. Они слушали и отрывки из одного популярного квартета, и органный квартет первой церкви методистов, и оркестр братьев Пигли-Виггли, и радио QXY, докладывающего, что выборы уже начались; радио VZW, предлагавшее внаем дешевые автомобили, и еще неизвестного оратора, приглашавшего всех граждан спешить подавать голоса. И наконец, мисс Эльвиру Смиттерс, колоратурное сопрано, сверлившую воздух своими руладами и трелями.
Позвонил телефон. Говорили из Парадиза. Мели Аткинс, — теперь м-с Бегнер, — передавала, что ее отец, мать и Сэди были на беседе, но где происходила эта беседа, она не знает. Постарается их найти. Узнав от Бэнни о положении Поля, она посоветовала дать знать Эли. Верили они в него или нет — дело не в этом, а в том, что он исцелял очень многих и, конечно, сделает все возможное для спасения своего брата. И Бэнни ничего не оставалось, как послать телеграмму в скинию "третьего откровения", и не прошло и двух часов, как великолепный лимузин остановился перед дверью госпиталя.
Эли Аткинс, "пророк" "третьего откровения", был в светлом костюме, который очень полнил его высокую фигуру. В эти дни своей славы и власти он имел очень важный, величественный вид. Руки он вам не подавал, но пристально взглядывал на вас своими большими выпуклыми голубыми глазами и говорил: "Мир вам". Когда он вошел в комнату брата, он несколько минут смотрел на него молча, видимо пораженный. Потом сказал:
— Я желал бы остаться наедине с моим братом.
И так как не было никакого основания не исполнить его желания, то Бэнни, Рашель и Руфь тотчас же вышли из комнаты.
Для Руфи было совершенно безразлично, где бы ни быть. Она всюду стояла и сидела так же неподвижно, устремив глаза в одну точку, и губы ее не переставали дрожать. Ее вид разрывал ваше сердце: олицетворение беспредельного горя. Госпитальный врач попросил ее выпить молока, сиделка принесла стакан. Она попробовала, взяла в рот, но проглотить не могла, и слезы хлынули у нее из глаз. Говорить с ней, сделать для нее что-нибудь, — не было никакой возможности.
Эли вышел из комнаты и уехал, не сказав никому ни слова. Простых смертных он не всегда удостаивал своими речами.
В положении Поля не было никакой перемены. Руфь вернулась было дежурить у его изголовья, но на этот раз доктор строгим тоном велел ей принять порошок и лечь, он не позволит ей убивать себя в его учреждении. Привыкнув слушаться докторских приказаний, Руфь дала себя увести, а Бэнни и Рашель заняли ее место у постели больного.
Наступил вечер. Хозяин той квартиры, где было радио, вернулся домой и, поужинав, снял свой пиджак и, удобно усевшись в кресло перед аппаратом, с трубкой в зубах, принялся слушать все последние новости дня, и дежурившие у постели Поля могли узнать все, что касалось выборов, не сходя со своих мест. Пятидесятимиллионная кампания сделала свое дело, и отовсюду приходили вести о том, что сильный, молчаливый государственный деятель получил голосов больше, чем все его соперники, вместе взятые.
Выслушав эти новости, хозяин квартиры захотел послушать, что делалось в скинии "третьего откровения", но, услыхав звуки органа, предпочел иметь дело с радио QWZ, знакомившего публику с новым веселеньким трио кафешантанных певичек, дебютирующих в Энджел-Сити. "Мой миленький, маленький Джаз-бэби, Рацц-бэби — Куун!" Но и это ему скоро надоело, и он опять попробовал пощупать почву в скинии. На этот раз раздался могучий голос Эли, так любимый всеми калифорнийскими хозяйками. Он заговорил, и Бэнни и Рашель узнали цель утреннего посещения Эли. Он рассказывал своим последователям о Поле, о том, как он был с ним в детстве дружен и как потом Поль попал в дурную компанию, и та любовь, которой в детстве полно было его сердце, уступила место ненависти, злобе и зависти к тому, кому бог открыл свою волю. Но все то зло, какое он готовил в глубине своего сердца другим, обрушилось на его собственную голову, и теперь он лежит умирающий, во власти всех тех злых страстей, которые он сам вскормил в своей душе…
Потом Эли рассказал, как он, узнав о болезни брата, поехал к нему, и умирающий, когда он подошел к его изголовью, открыл глаза, заплакал, покаялся в своих грехах и принял от него благословение. И вот теперь он, Эли, безмерно радуется, что нашел пропавшую овцу своего стада.
Несколько раз, пока Эли говорил, его речь прерывалась восторженными возгласами толпы, а когда он кончил, раздался хор благодарственных песнопений. И в то время как с улицы доносились эти звуки, дверь палаты, в которой лежал Поль, открылась, и на пороге появилась Руфь Аткинс. Она давно уже проснулась, все слышала и теперь стояла бледная как полотно и, устремив испуганный взгляд на Бэнни, шептала:
— О, Бэнни, какая ложь! Какая возмутительная ложь!
Да, Бэнни тоже думал, что это была ложь, но он не мог этого доказать, а если бы и мог, то что же из того? Радио — "одностороннее учреждение": вы можете слушать, но не можете отвечать. Этим оно приносит громаднейшую пользу капиталистической системе: граждане сидят спокойно у себя дома и вбирают в себя все то, что им преподносят, подобно тем детям, которых кормят при помощи соски. Радио — это тот фундамент, на котором строится величайшее в истории государство рабов!