Мрачные ноты

Переводчики: Александра К., Дмитрий П.

Редактор: Лилия С.

Вычитка и оформление: viki_k_n

Глава 1

АЙВОРИ

Нищета.

Раньше было намного легче.

Может, потому что я мало что помню из детства. Поскольку была счастлива.

А теперь всё, что осталось, это боль, вопли и неоплаченные счета.

В свои семнадцать лет я мало знаю о мире, но признаю, что быть нежеланной и несчастливой — перенести труднее всего, чем не иметь никакой еды.

Мой желудок стягивается узлом. Возможно, если меня стошнит до того, как я выйду из дома, это ослабит мои нервы и очистит голову. Только я не могу позволить себе потерять калории.

Глубоко вздохнув, проверяю, как на моей самой красивой рубашке держатся пуговицы, и что мое существенное декольте по-прежнему скромно прикрыто. Юбка длиной до колен сегодня вписывается лучше, чем она выглядела в дешевом комиссионном магазине, а балетки... Проехали. Ничего не могу поделать с треснувшими подошвами и разодранными носками. Это единственная моя обувь.

Выхожу из ванной и на цыпочках прокрадываюсь на кухню, расчесывая дрожащими пальцами свои волосы. Влажные пряди спадают мне на спину и от этого моя рубашка мокнет. Дерьмо, теперь мой лифчик виден через влажную ткань? Мне следовало приподнять или высушить свои волосы, но у меня нет времени, и от этого мой желудок еще больше сжимается.

Господи, я не должна так беспокоиться. Это всего лишь один из первых дней в школе, я уже справлялась с этим несколько раз.

Но это мой выпускной год.

От него будет зависеть вся моя жизнь.

Одна ошибка, далекий от совершенства средний бал, нарушение дресс-кода, малейший проступок переключит всеобщее внимание с моего таланта на бедную девушку из Трема. Каждый мой шаг в мраморных залах Академии Ле Мойн, — это попытка доказать, что я больше, чем просто та девушка.

Ле Мойн — одна из самых признанных, элитных и дорогих высших школ искусства в стране. И это, черт побери, пугает. Не имеет значения, являюсь я наилучшей пианисткой в Новом Орлеане или нет. Начиная с девятого класса, администрация академии всегда искала причины, чтобы исключить меня и заполнить мое конкурентное местечко студентом, который привнесет талант и финансовые возможности.

Вонь затхлого дыма возвращает меня к реальности моей жизни. Щелкаю выключателем на кухонной стене, освещая груды сдавленных пивных банок и пустых коробок из-под пиццы. Грязные тарелки заполняют раковину, на полу валяются окурки. А это еще что, черт возьми? Я опираюсь на стол и фокусируюсь на сгоревшем остатке, находящемся в углублении ложки.

Вот ублюдок. Неужели мой брат использовал нашу лучшую посуду для приготовления кокса? Я в гневе выбрасываю ложку в мусорное ведро.

Шейн утверждает, что он не в состоянии оплачивать счета, но у безработного ублюдка всегда есть деньги на вечеринку. Мало того, когда я уснула, кухня была безупречной, несмотря на цветущую на стенах плесень и отслоившийся от досок ламинат. Это наш дом, черт побери. Он — единственное, что у нас осталось. Шейн и мама даже не догадываются, через что мне пришлось пройти, чтобы погашать ипотечные платежи. Но ради их же блага, надеюсь, они никогда не узнают.

Прикосновение к моей лодыжке пушистого меха привлекает мое внимание к полу. На меня таращатся огромные светящиеся глаза из-под оранжево-полосатой мордочки, и я расслабляюсь.

Шуберт наклоняет свою потрепанную кошачью мордочку и трется усами о мою ногу, а хвостик подергивается в воздухе. Он всегда знает, когда я нуждаюсь в любви. Иногда мне кажется, что только он излучает любовь в этом доме.

— Мне пора идти, мой сладкий, — шепчу ему, почесывая его шерсть за ухом. — Будь послушным котиком, хорошо?

Я с облегчением достаю последний кусочек бананового хлеба, спрятанного в задней части буфета, осознавая, что Шейн его не обнаружил. Заворачиваю кусок хлеба в бумажное полотенце и пытаюсь пройти к входной двери как можно тише.

Наш полуразрушенный дом — это одна широкая комната, длиною в пять комнат. Без коридоров. С расположенными рядом друг с другом комнатами и с выстроенными в линию дверями таким образом, что, если бы я стояла во дворе с дробовиком и стреляла по входной двери, то не задела бы при этом стены.

Но я могла бы задеть Шейна. Умышленно. Потому что он чертова обуза и попусту тратит свою жизнь. А еще он на девять лет старше и на сто пятьдесят фунтов тяжелее меня, и он мой единственный брат.

Под моими ногами скрипят столетние деревянные доски, и я перестаю дышать, ожидая рычание пьяного Шейна.

Тишина. Спасибо, господи.

Прижимая к груди завернутый в салфетку хлеб, миную комнату матери первой. Я проходила здесь полчаса назад, сонная, шаркая в темноте на пути к ванной комнате. Но благодаря кухонному свету, пробивающемуся сквозь дверной проем, я вижу схожие с человеком очертания на ее постели.

Удивленно спотыкаясь, пытаюсь вспомнить, когда видела ее в последний раз. Две... три недели назад?

В груди трепещет волнение. Может, она пришла домой, чтобы пожелать мне удачи в мой первый учебный день?

За три тихих шага я подхожу к кровати. Прямоугольные комнаты такие тесные и узкие, но потолки имеют высоту в двенадцать футов, а, возможно, и выше. Папочка говорил, что скатная крыша и длинное горизонтальное расположение были вентиляционной конструкцией, по которой распространялась вся его любовь.

Но папочка умер, и все, что осталось циркулировать по дому, — это затхлый запах от оконных блоков, вызывающий кашель

Я склоняюсь над матрасом, напрягая зрение, чтобы увидеть в тени коротко постриженные мамины волосы. Вместо этого, меня встречает горький запах пива и травки. Ну, конечно. По крайней мере, она одна. Я не заинтересована во встрече с ее мужчиной-на-один-месяц для развлечения.

Должна ли я разбудить ее? Инстинкт подсказывает мне не делать этого, но, черт побери, я так хочу почувствовать ее объятия.