Шрифт:
Роберт ШЕКЛИ
МНЕМОН
То был великий день для нашей деревни - к нам пришел Мнемон. Но сперва мы этого не знали, потому что он утаил от нас свою личность. Он сказал, что его зовут Эдгар Смит и что он мастер по ремонту мебели. Мы поверили ему, как верили всем. До тех пор мы не встречали человека, который что-либо скрывал.
Он пришел в нашу деревню пешком, с рюкзаком и ветхим чемоданчиком. Он оглядел наши лавки и дома. Он приблизился ко мне и спросил:
– Где тут полицейский участок?
– У нас его нет, - сказал я.
– В самом деле? Тогда где местный констебль или шериф?
– Люк Джонстон девятнадцать лет был у нас констеблем, сказал я.
– Но Люк умер два года назад. Мы, как положено, сообщили властям, только на его место никого не прислали.
– Значит, вы сами себе полиция?
– Мы живем тихо, у нас в деревне все спокойно. Почему вы спрашиваете?
– Потому что мне надо, - не очень любезно ответил Смит.
– Скудные знания не столь опасны, как абсолютное невежество, правда ведь? Ничего, мой пустолицый юный друг. Мне нравится ваша деревня. Мне нравятся деревянные дома и стройные вязы.
– Стройные что?
– удивился я.
– Вязы, - повторил он, указывая на высокие деревья по обеим сторонам Главной улицы.
– Разве вам не известно их название?
– Оно забыто, - смущенно проговорил я.
– Многое потеряно, а многое спрятано. И все же нет вреда в названии дерева. Или есть?
– Никакого, - сказал я.
– Вязы.
– Я останусь в вашей деревне на некоторое время.
– Будем очень вам рады. Особенно сейчас, в пору уборки урожая.
Смит гордо взглянул на меня.
– При чем тут уборка урожая? Уж не принимаешь ли ты меня за сезонного сборщика яблок?
– Мне это и в голову не приходило. А чем вы занимаетесь?
– Ремонтирую мебель, - сказал Смит.
– В такой деревне, как наша, у вас не много будет работы, - заметил я.
– Ну тогда, может быть, найду еще что-нибудь, к чему приложить руки.
– Он неожиданно усмехнулся.
– Пока что мне надо бы найти пристанище.
Я привел его к дому вдовы Марсини, и он снял у нее большую спальню с верандой и отдельным входом.
Его появление вызвало целый поток догадок и слухов. Миссис Марсини уверяла, что вопросы Смита о полиции доказывают, что он сам полицейский. "Они так работают, - говорила она.
– Лет пятьдесят назад каждый третий был полицейским. Вашим собственным детям арестовать вас было что плюнуть. Даже легче".
Но другие утверждали, что это было очень давно, а сейчас жизнь спокойная, полицейского редко увидишь, хотя, конечно, где-то они есть.
Но зачем тут появился Смит? Некоторые считали, что он пришел, чтобы забрать у нас что-то. "Какая еще может быть причина прийти в такую деревню?" А другие говорили, что он пришел нам что-то дать, подкрепляя свою догадку теми же соображениями.
Но точно мы ничего не знали. Оставалось только ждать, пока Смит не решит открыться.
Судя по всему, человек он был во многом сведущий и немало повидавший. Однажды мы поднялись с ним на холм. То был разгар осени, чудесная пора. Смит любовался лежащей внизу долиной.
– Этот вид напоминает мне известную фразу Уильяма Джеймса, - сказал он.
– "Пейзаж запечатлевается в человеческой памяти лучше, чем что-либо другое". Подходит, верно?
– А кто это - Уильям Джеймс?
– спросил я.
Смит посмотрел на меня.
– Разве я упомянул чье-то имя? Извини, друг, обмолвился.
Но это была не последняя "обмолвка". Через несколько дней я указал ему на уродливый склон, покрытый молодыми елочками, кустарником и сорной травой.
– Здесь был пожар пять лет назад, - объяснил я.
– Вижу, - произнес Смит.
– И все же... Как сказал Монтень: "Ничто в природе не бесполезно, даже сама бесполезность".
Как-то, проходя по деревне, он остановился полюбоваться пионами мистера Вогеля, которые все еще цвели, хотя время их давно миновало, и обронил:
– Воистину у цветов глаза детей, а рты стариков.
В конце недели кое-кто из нас собрались в задней комнате магазина Эдмондса и стали обсуждать мистера Эдгара Смита. Я упомянул про фразы, сказанные им мне. Билл Эдмондс вспомнил, что Смит ссылался на человека по имени Эмерсон, который утверждал, что одиночество невозможно, а общество фатально. Билли Фарклоу сообщил, что Смит цитировал ему какого-то Иона Хиосского: "Удача сильно разнится от Искусства, но все же создает подобные творения". Но жемчужина оказалась у миссис Гордон; по словам Смита, это была фраза великого Леонардо да Винчи: "Клятвы начинаются, когда умирает надежда".
Мы смотрели друг на друга и молчали. Было очевидно, что мистер Эдгар Смит - не простой мебельщик.
Наконец я выразил словами то, что все мы думали.
– Друзья, - сказал я.
– Этот человек - мнемон.
Мнемоны как отдельная категория выделились в течение последнего года Войны, Покончившей Со Всеми Войнами. Они объявили своей целью запоминать литературные произведения, которым грозила опасность быть затерянными, уничтоженными или запрещенными.
Сперва правительство приветствовало их усилия, поощряло и даже награждало. Но после Войны, когда началось правление Полицейских Президентов, политика изменилась. Была дана команда забыть несчастливое прошлое и строить новый мир. Беспокоящие веяния пресекались в корне.
Здравомыслящие согласились, что литература в лучшем случае не нужна, а в худшем - вредна. В конце концов, к чему сохранять болтовню таких воров, как Вийон, и шизофреников, как Кафка? Необходимо ли знать тысячи различных мнений, а затем разъяснять их ошибочность? Под воздействием таких влияний можно ли ожидать от гражданина правильного и лояльного поведения? Как заставить людей выполнять указания?
А правительство знало, что, если каждый будет выполнять указания, все будет в порядке.