Шрифт:
Лана Кузьмина
Минута молчания
Когда объявляют минуту молчания, и бесстрастно отсчитывают секунды, у Андрея Павловича внутри все сжимается. Он представляет себе всех исчезнувших в вязком беспощадном круговороте. Словно наяву проходит перед его глазами нескончаемая колонна из двадцати семи миллионов погибших в той Великой войне и сотни тысяч жертв войн последующих, необъявленных и забытых.
И тогда он плачет... слезы струятся по его щекам, но ему не стыдно.
– Дедушка!
– какой-то мальчик дергает его за рукав, - у Вас кто-то погиб, да?
Старик качает головой.
– Совсем никто?
– Я сирота, - объяснил Андрей Павлович, - когда началась война, жил в детском доме.
– А что ж Вы тогда плачете?
– удивляется мальчик.
– Это же День Победы! Веселый праздник!
– Почему веселый?
– Ну, как же... цирк приехал, карусели на площади, а вечером такой салют забабахают. И, вообще, мы же победили!
– Но они-то погибли, - старик смотрит на румяное счастливое личико. Мальчишке лет двенадцать. В левой руке пара кроваво-красных гвоздик, в правой - розоватый ком сахарной ваты на длинной ножке.
– Двадцать семь миллионов... тысяча таких городов как наш...
– Так они ж Вам никто!
– смеется мальчик и, заметив в толпе своего товарища, кричит через всю площадь:
– Лёха, дуй сюда! Здесь офигительное мороженое...
В квартире пусто. Андрей Павлович присел в прихожей на низкий обитый красной тканью пуф. Бросил взгляд на часы – половина третьего. Сын обещал быть в четыре. Старик прикрыл глаза, прислонился к стене, задремал.
Раньше они всегда отмечали этот праздник. Маша застилала стол белоснежной накрахмаленной скатертью. В центре – неизменный букет тюльпанов, бутылка хорошего вина.
Телефонный звонок прервал его сновидения. Андрей Павлович вскочил, скользнув взглядом по часам – без пяти пять, схватил трубку.
– Сыночек, Павлик, ждешь?
– забормотал он, тяжело дыша.
– Заснул, дурак старый, не слышал. Ты где? У подъезда?
– Да нет. Мы на даче.
– На даче? Да как же на даче?
– Отдыхаем, - вдалеке слышались голоса, играла музыка.
– Я подумал, чего тебя в такую даль тащить. В твоем возрасте нужно дома сидеть, телевизор смотреть.
– А праздник как же...
– старик почувствовал себя обманутым.
– Дался он тебе, - сын помолчал.
– Да и не ветеран ты вовсе.
– Сынок, я вот что тебе хотел сказать...
– Потом, потом. Через неделю приеду, все и расскажешь.
– Да как же...
– Андрей Павлович прижал трубку еще сильнее к уху, - сынок...
Но ответом ему были только гудки.
Вечером, когда все речи были сказаны, когда отгрохотал пестрый салют, а любимый фильм Андрея Павловича уже подошел к концу, старик вышел на балкон. Внизу горланила песни кучка пьяных подростков.
– Ребята, - крикнул Андрей Павлович, - вы бы потише, спят люди.
– А тебе чего не спится, хрен старый!
– длинноволосый парень швырнул в его сторону пустую бутылку.
– Дедушка, иди к своей бабушке!
– это уже женский голос.
– Нет больше моей бабушки, умерла.
– Туда тебе и дорога!
Андрей Павлович вернулся в комнату, постелил постель, вытянулся под одеялом. Не спалось. Вдалеке грохотала музыка.
«Нет больше моей бабушки. Туда тебе и дорога», - вертелось в голове.
«Может, и правда пора?» - подумал старик. Поднялся, прошлепал босыми ногами до коридора, снял трубку.
– Слушаю, - ответил сонный голос Павла.
– Сынок, - начал Андрей Павлович, - сынок, ты только не ругайся...
– Отец, ну что это такое? Совсем из ума выжил? Мне на работу завтра!
– Я ничего, я так просто... а ты точно в субботу приедешь?
– Точно. Что еще?
Старик задумался:
– Спокойной ночи, сынок. И еще... я очень тебя люблю. Ты меня слышишь?
Но ответом ему были гудки.