Чтение онлайн

— Скажи, скажи, Валюша! — подзадорила мама. — Поймаем его на слове, а то он все увиливает!

Валя повернулась к отцу и, оценивающе оглядев его, авторитетно заключила:

— Зачем же? Прекрасная борода. И она вам, Алексей Владимирович, очень идет. Я даже догадываюсь, почему. У вас продолговатый нос, не совсем по лицу, а борода удлиняет лицо, и все становится нормальным.

— Разве? — удивился отец, ощупывая нос и бороду. — Вот не подозревал, что борода мне и теоретически положена. Так что, Римма Михайловна, прошу любить и жаловать!

Мама махнула рукой.

— Да носи ты ее, носи, свою метлу, только следи, чтобы она псиной не пахла!

Валя чуть хохотнула, а я нервно поморщился. Меня бы сейчас и Никулин не рассмешил — такая во мне сидела настороженность. Будь я уверен, что весь обед пройдет в веселье и смехе, я бы, может, и расслабился, но, к сожалению, я был уверен в обратном: что родителям не до одних только шуток, когда к сыну пришла не просто девочка и не просто по делу — это-то они понимали. И мне ужасно хотелось, чтобы они понравились друг другу, поэтому я боялся за них за всех — как бы кто-нибудь не сказал или не сделал чего-то такого, что смутило бы или обидело другого. Особенно я опасался, конечно, за маму: она любила затевать скользкие разговоры, чтобы прозондировать моих друзей, как будто они были пришельцами из других миров и могли занести в наш дом неведомую заразу.

Мы сели крест-накрест, молодые и взрослые. Отец разложил салат. Есть я не хотел совершенно, но решил показать волчий аппетит, чтобы мама не придралась и не спросила опять, как у меня с утренним стулом.

Вилки затюкали по блюдцам.

Валя клевала отдельно горошины, отдельно кубики колбасы, отдельно кубики картошки. Мама торопилась, по привычке. Папа ел крупно и аккуратно, чтобы ни крошки с губ не сорвалось, иначе все будет в бороде. Молчали. Молчание меня тревожило, как и разговор. Быстрее всех прикончил салат папа и, убедившись, что борода в порядке, спросил:

— Валя, а не замаял тебя Аскольд?

— Что вы! Он на лету хватает!

— Почему же он в школе не хватает на лету? — слукавил отец, но, спохватившись, что ария немножко не из той оперы, быстро продолжил: — Да-а, жуткое дело — чужой язык!.. Я, например, немецкий шесть лет в школе долдонил да пять в институте, а в прошлом году отправили меня в ГДР опытом делиться — со стыда сгорел. Ни бэ ни мэ! Вот ведь какая кирилломефодика!.. А русский взять?.. Для иностранца это китайская грамота, какой свет не видел!..

— А знаете, есть, наверно, какое-то общешкольное отношение к иностранному, и его трудно изменить, — сказала Валя.

— Возможно, — согласился папа. — Даже наверняка. Вот у нас на заводах сплошь и рядом встречается такая вещь: не идет изделие — и все! Техническая сторона решена полностью, а не идет! Отношение! Пока не переломишь отношение — не жди успеха. Это ты, Валя, верно заметила.

Валя обрадованно подхватила:

— Конечно! А больше чем объяснить?.. Вот у Аскольда английский не любят, хотя сестра моя, по-моему, отличный преподаватель, а у нас, в седьмой школе, любят!

— Валя, а ты разве в седьмой учишься? — спросила мама.

— Да.

— Это не у вас перед Новым годом десятиклассница родила?

Пожалуйста, зонд пущен!

Странно, что именно вот такие любовно-свадебно-родильные разговоры вспыхивают вокруг меня в последнее время на каждом шагу. Тут не хочешь, да задумаешься об отношениях между мужчинами и женщинами. Но одно дело — думать, другое — говорить. Я кинул испуганный взгляд сперва на маму, потом искоса на Валю, которая, ничуть не смутившись, отозвалась:

— У нас… Ох и шума было!

— Еще бы!

— А почему? Родила же она не просто так.

— Просто так никто, Валюша, не рожает!

— Ну, я имею в виду, что у нее есть муж, одноклассник. Не настоящий, конечно, муж, а друг. Они пока не расписаны, но вот-вот. И у них любовь. — Мама гмыкнула. — Вы не верите, Римма Михайловна, что в десятом классе может быть любовь?

— Почему же, верю. Любовь может быть и даже необходима. Но у любви есть ступеньки, лестничные площадки, этажи, наконец! Любовь — это, если угодно, небоскреб, на который нужно умело подняться! — выговорила мама и повернулась к отцу. — Алексей Владимирович, это правильно по-инженерному?

Чуть пожав плечами папа ответил:

— По иженерному-то правильно…

— Ой, не знаю! — горячо вздохнула Валя, прикрыв ладонью глаза и тут же убрав руку. — По-моему, если любовь — это небоскреб, то — пусть это и неправильно по-инженерному — никаких там ступенек и этажей нет, а молниеносный лифт: раз — и на крыше!

— Да-да, — вроде бы поддакнула мама, — так и эти ребятки решили, раз — и на крыше, два — и ребенок!

— А разве это плохо — маленький гражданчик? — удивилась Валя.

— Гражданчиков выращивают граждане, а не зеленые стручки, у которых едва проклюнулось чувство, первенькое, чистенькое, как в него — бух! — пеленки и горшки!.. В голове сквозняк с транзисторным свистом, танцульки, хиханьки да хаханьки, а на руках — ребенок. Нелепость!.. И этот мальчишка вот-вот, зажавши уши, без оглядки удерет от своей возлюбленной! — сурово закончила мама.

Валя, потупившись, сказала:

— Да, он на время вернулся к своим.

— Уже? Вот видите!

— Это чтобы десятый класс закончить, — торопливо и неуверенно пояснила Валя.

— Ага! — воскликнула мама. — Ему, значит, надо десятый закончить, а на нее плевать?.. Вот так она, дитя в квадрате, и останется на бобах: с ребенком, без мужа и без образования!.. Далеко ходить не надо — вон, под нами, юная клушка сидит! Девочка, цветочек, а уже мать-одиночка! — Словно специально дождавшись этого момента, чтобы образней подкрепить мамину мысль, у Ведьмановых заиграло пианино. — Пожалуйста — тоску разгоняет!.. А вашей совсем худо. Ну, куда она теперь с девятью классами, с этим огарком?