Миллионер

Сергей ВАЛЯЕВ

МИЛЛИОНЕР

Роман

Там, где оканчивается государство, там начинается человек...

Ф. Ницше

Кажется, в свои первые четыре года жизни я сделал закономерный и банальный вывод: деньги - зло. Умненький такой пиноккио Славчик Мукомольников из тушинской окраины нашей любимой столицы. Почему так решил? Скорее всего, по причине родительских ссор, которые возникали акурат два раза в месяц: 5 и 20. Помню, когда начиналась перепалка между родными людьми, я делал вид, что занят игрушками и липким леденцом, но при этом с интересом наблюдал за семейным раздраем.

Поначалу пропахший потом, металлом, дешевым молдавским вином и пирожками с местными котятами, отец приплясывал вокруг матери, держа в руке веер из разноцветных бумажек. Мать смеялась и весело пела:

– Ай-лю-ли! Денежки мои!

– Ох-хо-хо, нетушки-хушушки, - хохотал отец, крутя пролетарские кукиши.
– Мои-мои!..

Это был странный, постоянно повторяющий пляс взрослых, превращающихся в радостных кривляк. И все из-за цветной, нарезной, пропитанной воском, бумаги?

После праздничного ужина родители начинали её делить. И я чувствовал, как в дом заплывает гнетущее облако лиха. Мать плакала, отец бил кулаком по столу и говорил громкие, некрасивые слова. Оба менялись так, будто их лица обливали кислой кислотой.

Защищая себя, я начинал хныкать. Мать хватала меня, прижимала к себе, и я чувствовал луковой запах страха. Испуг матери и её попытки защититься ребенком бесили отца: он издавал рык и... все зависело от степени опьянения и душевной его утомленности. Или ник пьяным темным ликом в салат оливье, или валился всем телом на пол, или хватался за топор. Последнее случалось крайне редко. Топор был дедовский, огромный, с натруженным, ладонями отшлифованным топорищем. Он лежал в коридорчике, являясь, видимо, нашим домашним охранительным орудием. Очень удобно он валялся для хмельной отцовской руки. Почему мать не убирала топор неведомо, и однажды мы с ней чуть не лишились своих мелких жизней. Мать, держащая меня на руках, успела закрыть дверь в комнату, да неосторожно прислонилась к косяку. Я же лбом упирался в доски и лезвие топора, пробив некрепкое дерево...

Наверное, меня спас Спаситель: грубый металл оцарапал лишь мою ангельскую щеку. Дальнейшее помню плохо - оказавшись на полу, нырнул под тяжелую панцирную кровать, где и спрятался от шумного и яростного мира взрослых.

Впрочем, все эти народные игры родителей только укрепляли мою ненависть к цветной бумаги. И однажды, улучив момент, когда возникла очередная семейная стыка, я стащил несколько ассигнаций со стола и разорвал их в клочья. "Зло" в клочья - видимо, это был мой первый осознанный и решительный поступок. Мать плакала, пытаясь склеить бумажные лоскутки, а отец хохотал:

– Молодец, пацан!
– и метал меня к потолку, как тарелку с салатом. Так и дальше действуй, Вячеслав. Что деньги? Говно! Они всегда есть, только места надо знать. И тогда праздник всегда будет с тобой! Ищи и обрящи, еть`мать нашу!

Не знаю, о чем я думал, летая под потолком, но это отцовское наставление хорошо запомнилось.

И поэтому мое отношение к деньгам легкое, как дыхание дрыхнувшей под боком прелестницы. То есть к девушкам в койке я тоже отношусь легко и даже легкомысленно. Вот она есть, раскрасавица, а вот её нет. И что? Мир перевернулся. Ничуть. Кто ищет, то всегда находит рельефную территорию, куда можно воткнуть вешку. Это я к тому, что раньше учился в горном институте, и проблем с мечтательницами сыскать золотоносную жилу в моих штанах не возникало.

Потом я переломал все свои алебастрово-практиканские кости в Алтайском крае, свалясь в тридцатиметровую расщелину в состоянии, как пишет медицина, тяжелого опьянения, что, впрочем, и спасло меня от более крупных неприятностей, если смерть, считать неприятностью; так вот, малость расгипсовавшись, переполз в институт культуры имени. Н.К.Крупской.

Не знаю, как насчет культуры, но девичий цветник там цвел, точно душистые орхидеи в сочинские чумовые ночи. Явление вечной молодости и красоты необыкновенно вдохновило меня и так, что через месяц я скинул гипсовый панцирь, представ перед девичьим коллективом во всей своей красе.

Через полгода активных физических соитий ("О, русский секс! Бессмысленный и беспощадный!") я был поставлен перед следующими фактами бытия: а) женитьба на девушке по имени Вика; б) срочная женитьба на девушке по имени Лика; в) сверхсрочная женитьба на девушке по имени Ника; г) смерть профессионала в области отечественной культуры.

И действительно, о какой культуре могла идти речь, когда три лучшие подружки решили женить меня в одночасье, заявив, что ждут от меня детей. Я задумался - и крепко. Какие, простите, дети? Что за подозрительная история? Да, я романтичен и бегу любить женщин, как боевой конь галопирует при звуках походного марша. Однако разве можно доверять племени, ужасному по сути, и прекрасному по форме? Не хотят ли подруги наказать меня, сукиного кота, узнав, наконец, о том, что я един в трех лицах? Пришлось прикинуться валенком. Это было нетрудно: прикинуться. И надеяться на время.

? Женюсь, ? сказал я Вике. ? Конечно, родная, ? сказал Лике. ? С удовольствием, ? сказал Нике.

Вспомнив армейские навыки, три месяца провел во всевозможных засадах и выяснил, что роль "живота" у подружек играли подушки. Да-да, такой вот примитивный трюк для доверчивого романтика. В конце концов, мне удалось поймать Вику-Лику-Нику в бассейне, где они барахтались в свое удовольствие.

– Ой, - сказал я им.
– А где же животики у наших бегемотиков?

И получил исчерпывающий ответ на малопонятном языке племени суахуили, который, впрочем, был мне частично знаком по слову "мать".

Короче говоря, определенный этап моей жизни закончился успешно: я имею вольное одиночество, двухкомнатную квартиру от родителей, три десятка кактусов, оставшиеся от матери, четырех приятных во всех отношениях любовниц и гуманитарную проблему: где добыть столько материальных ценностей, чтобы их хватило, как для персонального, так и для коллективного процветания.

Вопрос, над которым билось человечество не одно столетие и над которым мучаюсь я, Слава Мукомольников, тридцатитрехлетний оболтай.

Оболтай - так меня называл отец, когда находился в хорошем расположении духа. А находился он в нем, когда хорошо пил. А пил он практически всегда, пока его печень не разрушилась, как город от войны. Отец помер в больнице, утащив в морге трехлитровую бутыль спирта, кою работники мертвецкой приготовили для напряженной встречи праздника весны и труда. Его смерть до того огорчила пролетариев патологоанатомического отделения, что они категорически отказывались румянить счастливчика, убывшего в мир иной с содержимым их посудины. Пришлось ублажать трех выпивох из покойницкой очередным ящиком водки.