Меделень
Шрифт:
Но Дэнуц уже не слышал ее. Он был в спальне у матери.
Хромая, Ольгуца направилась к дому. Камень угодил ей прямо в голень.
Моника уже легла. Ольгуца тихо разделась, стараясь не глядеть на больную ногу. Прежде чем потушить свечу, она долго смотрела на дверь в комнату брата.
– Моника, если ты мне друг, - брови у Ольгуцы сдвинулись, - не разговаривай больше с Плюшкой! Никогда! Слышишь, Моника? Я не хочу, чтобы ты разговаривала с Плюшкой.
Погашенная свеча едко дымилась. Ольгуца массировала себе ногу под одеялом.
Моника только притворялась, что спит: ресницы у нее вздрагивали. Не разговаривать с Дэнуцем?.. Вопреки обыкновению, она забыла помолиться, потому что в душе у нее радостно звучало и пело:
"Моника любит Дэнуца от всего сердца".
* * *
Стрижка ногтей и особенно кожицы всегда была мукой для Дэнуца; на сей раз - благословенной. Он позабыл, что каникулы кончились; что завтра, рано утром, когда сон так сладок, он уедет из родного дома на очень долгое время; что будет жить в пансионе; все это он позабыл. Все было абстрактно, конкретной была только месть Ольгуцы; ему казалось, что кто-то невидимый стоит у него за спиной и тотчас же исчезает, стоит только повернуть голову.
Девять ногтей были уже овальными и розовыми. Госпожа Деляну полировала камнем десятый ноготь. Дэнуц был бы счастлив, если бы их было сто. По мере того как розовел ноготь, Дэнуц все яснее видел, как меркнет его счастливая звезда.
И госпожа Деляну всячески старалась хоть немного оттянуть время. Она сама решила, что Дэнуц уедет утром в Яссы вместе с господином Деляну, а оттуда, вечером того же дня, в Бухарест.
– Ты потом будешь жалеть, Алис. Пусть пробудет дома еще день, а вечером ты привезешь мне его на станцию; жаль тратить последний день на визиты!
– Нет. Его долг - попрощаться с родными. Одним днем больше или меньше...
– Как хочешь! Ты заразилась от Григоре!
Теперь она жалела о своем решении. Если бы вечерний поезд, которым Дэнуц должен был ехать в Бухарест, не останавливался в Меделень, ей, пожалуй, было бы легче сказать ему, чтобы он выполнил свой долг перед родственниками ценой целого дня, проведенного дома. Но это было не так!
– Дэнуц... если хочешь, если очень хочешь, не уезжай завтра утром. Побудь целый день с мамой, а вечером мы поедем на станцию и там подождем папу. Хочешь, Дэнуц?
– Нет. Я поеду с папой, - решил Дэнуц.
– Как? Вы еще не легли? - удивился господин Деляну, входя в спальню. Вы знаете, что уже одиннадцать? Скоро вставать. Спать, спать!
Госпожа Деляну, держа в одной руке палец сына, в другой - полировальный камень, подняла глаза на мужа, открыла рот и ничего не сказала: "Таковы все мужчины!"
– Пойдем, Дэнуц. Нам еще не хочется спать.
Домашние туфли стояли на коврике перед кроватью; ночная рубашка лежала на кровати. Дэнуц искал домашние туфли под кроватью, ночную рубашку - в шкафу. Ольгуцы не было ни под кроватью, ни в шкафу. Оставалась только дверь в ее комнату.
– Мама, у меня никогда не было своего ключа! - пожаловался Дэнуц.
– Какого ключа, Дэнуц?
– Ключа от моей комнаты.
– А что ты собираешься с ним делать?
– Запереть дверь, мама... Почему ключ у Ольгуцы? Я старше ее.
– Почему же ты мне не сказал?
– Я позабыл.
– Какой ты еще ребенок, Дэнуц! - упрекнула сына госпожа Деляну. - Вот ключ, - шепнула она, закрывая дверь.
И, смеясь, протянула ему ключ. Дэнуц запер дверь на два поворота.
– Мама, а нам не пора ложиться спать? - спросил он, стремясь избавиться от ненужного ему теперь сторожа.
Вытянувшись на кровати, Дэнуц почувствовал рядом с собой что-то твердое, прикрытое одеялом. Он спрыгнул на пол: ему показалось, что кто-то шевелится. Он зажег свечу.
– Аа!
Вместо предполагаемой мыши он обнаружил куклу, одетую в подвенечное платье.
– Ага! Ты надо мной издеваешься, - погрозил он кулаком в сторону запертой двери. - Погоди, я тебе покажу! Смейся, смейся!
Уж он ей задаст! Положить ему в постель куклу! Кто он? Девчонка?.. Пусть дерется, если ей так хочется! Но не оскорбляет.
Из сафьянового чемодана Дэнуц вытащил пенал, из пенала ножичек с острыми лезвиями. Потом присел на край постели, держа куклу между коленями. Белокурые локоны, надушенные одеколоном, один за другим стали падать на рубашку Дэнуца.
Кукла изрядно подурнела. Ее кудри, завернутые в газету, исчезли в ярком пламени печки. А Дэнуц, укрытый одеялом до самого подбородка, лежа в теплой постели, улыбался пламени и двери, запертой на два поворота ключа.
У него под кроватью спала кукла, в которую Моника вложила всю свою любовь, юную и нежную, как первая майская черешня, и которая была совершенно обезображена стрижкой и нарисованными первым номером Хардмута усами и бородкой.
* * *
...Дэнуц горько плачет. Ольгуца догоняет его и наносит ему удар в спину кулаком и ногой. Дэнуц молча переносит удар. Он прекрасно знает, что заслужил его.
– Ты что плачешь? - миролюбиво спрашивает Ольгуца, кладя руку ему на плечо.
– Полно, Дэнуц! Давай помиримся.
И они целуются. Дэнуц хочет что-то сказать... но не может вспомнить, что именно!
Они прогуливаются по двору; на этот раз они держатся за руки, как образцовые брат и сестра. Дэнуц видит, что Ольгуца его союзница, и ему очень жаль, что он должен что-то скрывать от нее. Вот только он не помнит, что именно!
– Зачем тебе ехать в Бухарест? Это несправедливо!
– Так хочет мама! - сокрушенно вздыхает Дэнуц.
– Но я не хочу.
...Они оба бегут к деду Георге. Ночь темная, хоть глаз выколи, но Дэнуц не боится, потому что Ольгуца рядом с ним.