Мастера
Шрифт:
Саша не забывает и друга.
— Я и за тебя, — говорит, — кнопку нажму. Обязательно.
Но Алёша в арифметике силён. Вот если бы от уроков труда избавиться — другое дело. Задают клеить коробки, а у него пальцы склеиваются. Будто в перепонках, как у гуся.
— Деда, — говорит Алёша, называя меня на свой лад. И заглядывает в глаза. — Скажи, а ты подарил бы мне машину?
— Это чтобы клеила коробки? А тебе только кнопку нажимать?
— Ага! Щёлк — и класс завален коробками до потолка! А ещё…
У Алёши, вижу, глаза разгораются. Ему уже мало коробок: все задания по труду готов свалить на машину.
— Эх, — говорю, — мальчики, мальчики… Да ведь от таких ваших машин не польза, а вред! В самом деле. Представьте, что вдруг бы появились машины, которые всё делают за человека…
Алёша и Саша переглянулись.
— А чем плохо? Это даже очень хорошо!
— Согласен, — говорю, — хорошо! Но надолго ли?.. Вот идёт поезд. Вдруг что-то испортилось. Машинист тычет в кнопку, тычет, а поезд ни с места. Что испортилось, машинист не знает, ведь его учили только кнопки нажимать. Значит, слезайте, пассажиры, в чистом поле, тащитесь с чемоданами пешком.
Ещё пример.
Мельница. Зерно мелют машины — мельнику только кнопку нажать. Бац — в машинах поломка. И целый город остаётся без хлеба.
Кто же вновь пустит мельницу? Да никто. Ведь люди умеют всего лишь нажимать кнопки.
Так, одна за другой, износились бы, поломались все машины на свете. Выпали бы кнопки из гнёзд — значит, и нажимать не на что!..
И остались бы люди без хлеба, без одежды, без домов, без поездов.
Слушатели мои притихли. Молчат, озадаченные.
— Есть, — говорю, — о чём подумать, не правда ли.
— Мы подумаем, — согласились оба. — А про войну будет?
— Конечно! Я же обещал.
И рассказал я ребятам вот какую историю…
Случай в бою
«Идёт война народная, священная война!»
Это не только в песне пелось. Фашистская Германия обрушилась на нас всей силой своего оружия. Мы выдержали удар, а затем и разгромили врага, потому что отпор врагу был всенародным.
Дни и ночи не остывали печи на заводах Сибири и Урала.
Там строили самолёты, танки, изготовляли пушки, минометы.
Всё это тотчас же вступало в бой.
Отлично был вооружён и сам солдат: в руках автомат, пояс обвешан гранатами. Грозен советский солдат в атаке.
С этого я начал рассказ.
— Но знавал я, — говорю, — одного сержанта, который воевал без оружия.
— Ага, понятно, — сказал Саша. — Это был силач, как Власов или Василий Алексеев.
— Нет, — говорю, — вовсе не силач. Ростом, правда, высок, темноволосый, как вот ты, Алёша. Ну, разумеется, здоров, вынослив — иначе какой же это солдат. Однако гирь и штанг не поднимал.
— А я уже догадался! — сказал Алеша. — Это был пластун. Прижмётся к земле — и ползком, ползком незаметно. А потом как вскочит — бах, бах, бах! — и закидает фашистов гранатами!
— Нет, — говорю, — не брался сержант за гранаты.
Саша:
— А что же у него было?
— Только руки, — говорю. — Но руки умелые. Трудолюбивые… А в бою не обойтись без умельца. Хотите расскажу, как он сам вышел из беды и полк свой выручил?
Ребята уже сидят рядышком. Приготовились слушать.
— А как его звали, сержанта?
— Русаков, — говорю, — Николай Николаевич Русаков.
Итак…
Когда началась война, Русаков был красноармейцем. Однако свой почётный долг перед Родиной выполнил, срок отслужил. Теперь только бы домой, в Ленинград. Мечтал о родном заводе.
Но — началась война…
В первых же боях с немецкими фашистами Русаков отличился. Стал сержантом.
Понадобился в полку радист — Русаков стал радистом: руки-то у него умелые, да и голова на плечах!
Бережёт Русаков свою рацию. Обзавёлся мягкой тряпочкой — чтоб ни пылинки на аппарате. Когда рацию включает, садится в землянке так, чтобы заслонить собою аппарат. В землянке тесно, ходят, толкают Русакова в спину, но ему хоть бы что: был бы аппарат в безопасности.
А когда полк получает приказ: «Вперёд!» — Русаков погружает аппарат в пароконную тележку, да так бережно, как мать кладёт дитя в люльку.
Бережёт Русаков свою рацию. Зато и действует она безотказно.
Но берёг, да не уберёг!
Стряслась беда…
Но надо рассказать по порядку.
Однажды командир полка разрешил бойцам отдохнуть.
Увидел Русаков стог сена. Обрадовался.
— Ишь как нам повезло! Там и заночуем, — сказал он своим товарищам.
Придвинули к стогу тележку с рацией. Дали волю лошадям, чтобы покормились свежим сеном. А сами в стог — как в тёплую нору.
Проснулись от грохота. Мигом выскочили из-под стога. Что случилось? Ночь, темно, ничего не понять…
Но тут ударило в нос едкой гарью.
— Да это авиабомба разорвалась! — сказал Русаков.
Как только в стог не угодила!
Прислушались: так и есть, в ночном небе — шум удаляющегося фашистского самолёта.
Тронулись в путь.
Пофыркивают лошади, дружно тянут тележку.
В тележке трое: Русаков, его помощник, тоже радист (дежурить-то приходится круглые сутки, вот и сменяют друг друга у аппарата), третий солдат на облучке — правит лошадьми. И ещё рация в тележке. На ночь укрыта брезентом: это её одеяло.