Марк
Шрифт:
В глазах Доктора сверкнули насмешливые искорки. Но я встретил его колючий взгляд с равнодушным спокойствием. Нашел, чем удивить. Он просто не знал кадровиков нашей школы. На выпускных экзаменах мою группу провели через допрос третьей степени. У меня потом на двух пальцах слезли ногти, и остался шрам на спине. И никто тогда не извинялся перед нами за «необычность» этой процедуры.
– Так вы не возражаете?
– Нет.
– Очень хорошо. А теперь постарайтесь быть более разговорчивым.
Его голос приобрел холодный требовательный тон.
– В своем недавнем сне вы оказались в критической ситуации. Скажите, что произошло? Мои сканеры видели рухнувший дом, гибель людей и какой-то грузовик.
Наверное, прошла минута, прежде чем я понял, что сижу с открытым ртом и ошеломленно смотрю на Доктора.
– Как вам нравится варенье?
Он наслаждался моим удивлением. Да только интересно, кто бы на моем месте не удивился. Наверное, это какой-то рефлекс. Когда вам начинают пересказывать подробности вашего сна, челюсть сама отваливается вниз.
Я взял себя в руки.
– Варенье прекрасное…
– Доктор, – напомнил он. – Зовите меня Доктором. И чтобы не дразнить ваше любопытство, я признаюсь, как на духу. Наша аппаратура довольно примитивна. Датчики и машины могут сообщать нам только об интенсивности человеческих переживаний. Они определяют активность тех или иных участков мозга, фиксируют частотные составляющие и измеряют амплитуду пульсаций. Всю остальную и, можно сказать, основную работу выполняют люди.
Он встал из-за стола и подошел к окну.
– Наши предшественники создали метод, благодаря которому любой здравомыслящий и восприимчивый человек может стать живой антенной, то есть сканером. Сканер – это проводник, который индуцирует в себе те же токи, импульсы и мысли, что и человек, находящийся под его наблюдением. Сканер настраивает свое внимание на заданный объект, и тот отражается в нем, как в зеркале. Желания, чувства, визуальные образы – вы делите их с ним, не осознавая его присутствия. Он – невидимый свидетель или, вернее, дотошный исследователь, под лупой которого находится человеческое сознание. Возьмем, к примеру, вас. Над вашими переживаниями работали четверо сотрудников. Я уже получил от них большую часть информации, и теперь мне осталось уточнить детали. Итак, Марк, я жду от вас пояснений.
Доктор шагнул ко мне и довольно нагло приподнял двумя пальцами мой подбородок. Я мотнул головой и с вызовом ответил:
– А что тут говорить? Ну, видел какой-то бред. Грозу, странный город…
– Мне нужны подробности, Марк.
– Да это же сон! Что толку играть в такие детские игры?
– Хорошо, мой друг, поиграем в другие…
Я вдруг почувствовал, как по спине поползла холодная волна. Горло перехватил мышечный спазм. Сердце бешено забилось, легким перестало хватать воздуха, и меня качнуло вперед. Я ударился носом о поверхность стола. По губе потекла струйка крови.
Доктор с усмешкой отвел взгляд в сторону.
– Где вы служили? В Чечне?
Мне удалось сглотнуть. Я сделал глубокий вдох и пощупал рукой свое горло.
– Рядом. На границе.
– Вы участвовали в боевых операциях, – сказал он, усаживаясь в кресло. – Скольких человек вы убили? Примерно.
– Не считал… Не знаю.
Ответ получился напряженным. В моей голове крутилась мысль: «О, черт! Неужели он способен на такие штуки? Один взгляд – и дух вон. Вот это да!»
– Вам нравится убивать?
– Не очень, – ответил я.
Как он меня поймал. Разговорил, словно бабку на рынке. А ведь каждое лишнее слово было брешью в обороне – открытым флангом для удара противника. Недаром майор предупреждал меня остерегаться этих типов.
– Прошу прощения, Доктор. Я готов рассказать вам о сне.
Он пожевал губу и снисходительно кивнул.
– Приступайте, Марк.
– Мы ехали в грузовике. Я и несколько рабочих. Внезапно началась гроза. Таких у нас не бывает. Вакуумная буря. Каждая молния создавала зону разряжения, и разность давления была очень большой. Там, во сне…
– Это мы пропустим, – оборвал он меня. – Расскажите о бездне. Один из наших сканеров видел странное явление, которое вы определили словом «бездна».
Да, его парни знали свое дело. Я попытался вспомнить эпизод. Раньше у меня не было таких четких и ярких снов. А тут прямо голливудский триллер. Скорее всего, это объяснялось воздействием наркотиков.
– Я оглянулся и увидел дорогу. Мокрая мостовая, серые камни. Зеленая трава между ними. И дальше ничего. Помню, меня удивило, что там не было никакого цвета. Даже белого и черного. Просто бесцветная пустота, которая затягивала в себя.
– Она затягивала вас внутрь? И как вы на это отреагировали?
– Никак. Во сне произошел разрыв, и я обнаружил себя в другой сцене. В совершенно другом настроении.
– Надеюсь, вы понимаете, что это был не просто сон?
– Я понимаю.
– Вряд ли.
Доктор встал и, подойдя к двери, распахнул ее настежь.
– Жду вас завтра, Марк. С утречка. Договорились?
Меня поселили в маленьком бараке. Узкий коридор и три комнатушки, одна из которых – моя. Стол, кровать, два табурета, шкаф. В конце коридора находилась ванная комната. Там на стене у зеркала был нацарапан столбик имен, где напротив каждой строки стояла дата. Прямо как в камере смертников северокавказского дисбата. Мне это не понравилось. Я закончил осмотр помещений и вернулся в свою комнату. Никаких прослушивающих устройств и видеокамер. Хотя зачем им такая аппаратура? У них для этого имелись сканеры.
Я решил, как следует выспаться, но пришел майор, и мы весь вечер просидели вместе.
– Сканеры? А я что говорил!
Он сиял от своей причастности к местным тайнам. После второго стакана его повело. Лицо раскраснелось, глаза ожили. И в них снова светилась отцовская доброта. Давным-давно, когда он вел нашу группу через учебную полосу препятствий, трое ребят, прокладывавших тропу, подорвались на мине. И тогда он тоже кричал: «А я что говорил!», и его глаза пылали от гордости за полигон, где все было по-настоящему – от радости за молокососов, которым суждено было стать бойцами спецназовских отрядов. И самое обидное, пожалуй, было в том, что он любил нас, как своих детей, а те трое, что ушли навсегда, теперь стояли в его воспоминаниях у обелиска славы, открывая длинную шеренгу погибших питомцев.