Лица
Шрифт:
На похороны Пел отправился вместе и Филлипом и Мег и выразил — такими, по его мнению, неподходящими словами — свое соболезнование семье погибшего. Роберту Кеннеди он не сказал ни слова, про себя молясь, чтобы этот человек не разделил ужасную судьбу своего брата.
В последующей за убийством и инаугурацией президента суматохой, многие сотрудники госдепа подали в отставку, и Пела поспешно сделали специальным помощником по делам Восточной Европы в ранге заместителя подсекретаря. Такое быстрое продвижение казалось беспрецедентным.
Во время стажировки Пел проявил необыкновенную хваткость к любому делу — выполнял черновую работу чиновников лучше секретаря или клерка. И уже завоевал в департаменте репутацию человека, который, если не знает ответа на насущный вопрос, то найдет его быстрее, чем кто-либо другой, кроме, разве что, специалистов.
После окончания школы Вудру Вилсона Пелу предложили место в Фонде Вандергриффов, где его зарплата была бы втрое больше, чем в правительстве, и где он сразу бы начал с руководящей должности.
Но Пел предпочел сам пробивать себе дорогу, изучая мельчайшие детали всего, что касалось роли Америки за рубежом. Ничто не ускользало от его внимания. Он проштудировал правила действия дипломатической почты и написал доклад, ставя под сомнение возможность пересылки с ее помощью личных отправлений сотрудников посольств и их семей.
В конце ноября Пел занял место, оставшееся вакантным после ухода Энди Марвелла из Техаса, который выступал против Линда Джонсона в роли губернатора, затем вице-президента и подал в отставку из Восточноевропейского отдела после его инаугурации.
Новое положение давало возможность Пелу общаться со своими коллегами — специалистами по Советскому Союзу. Во время завтрака в кафетерии он нахватывался слухов о Бернарде Мерритте, которые подтверждают его собственные догадки об этом человеке. Он забеспокоился, испугался, что Жени, сама не ведая того, оказалась в роли заложницы, с чьей помощью опекуну удавалось получать ценные и незаконные посылки из СССР.
После того как Жени не ответила и на его отчаянное письмо, Пел понял, что исчерпал все возможности. Она не обратила внимания ни на одну из его попыток и попыток родителей связаться с ней. Стало ясно: она больше не хочет ничего иметь общего с Вандергриффами. И кто ее мог бы в этом упрекнуть, думал Пел, после того, как Лекс так позорно и низко повела себя с ней.
В ночь, когда Жени исчезла из Топнотча, вопли Лекс заставили всех броситься к ней в комнату. По невероятности ее обвинений подруги они поняли, насколько Лекс больна. Эли Брандт сделал ей успокоительный укол, и на следующее утро самолетом ее отправили в психиатрическую больницу. Уже через неделю она вернулась домой — протрезвевшая, напичканная транквилизаторами и неспособная или не желающая написать извинения Жени.
Пел любил сестру и любил Жени. Он и не подозревал, как много в будущем связывал с Жени, до тех пор, пока после Дня Труда, когда истекала его летняя аренда, он не начал подыскивать себе дом в Вашингтоне. Он отбросил холостяцкие квартирки, ища помещение, достаточное большое для супружеской пары, чтобы основать в нем семью. Не отличающийся скромностью, их агент по недвижимости без обиняков спросила, уж не обручен ли он. И когда он ответил, что нет, объяснила, что предлагает большие дома женатым клиентам. «Прислушайтесь к совету — заключите пока краткосрочный контракт и подождите, пока не подвернется подходящая девчонка».
Ее слова потрясли Пела и заставили увидеть все в реальном свете. Подходящая девчонка уже подвернулась, но ускользнула опять, растворилась в ночи.
Он снял двухкомнатную квартиру в Джордтауне на П-стрит, рядом с Висконсин авеню, с диваном, обитым вощеным ситцем, и пестрыми обоями. Квартира оказалась уютной, и Пел был относительно доволен любимой работой, сотрудниками и приглашениями от вашингтонских хозяек, такими многочисленными, что он почти каждый вечер мог бы ужинать по четыре раза. Но он чувствовал, что в жизни ему не хватает Жени — чувствовал, как хроническую боль в затылке.
Прошло десять дней, и он не получил ответа на свою записку. И тогда послал телеграмму: СРОЧНО ПОЗВОНИ ВОПРОС О ТВОЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ ТЧК ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПОЗВОНИ МНЕ(.)
Телеграмму по ошибке передали в приемную. Жени ее так и не прочитала и потому не ответила.
Не получив ответа и на телеграмму, Пел решил, что больше он не в силах сделать ничего. Он должен поставить на ней крест.
Чувства Жени к матери были настолько запутанными, что она была не в состоянии ответить. Десятки раз она вела с ней молчаливый диалог, но как только садилась за письмо, не знала даже как начать: «Дорогая мама!»или «Дорогая Наташа!».Она не могла избавиться от мысли о бесцельности переписки с человеком — хотя бы Наташей, — которого считала для себя потерянным.
Проходили месяцы, и Жени все меньше и меньше думала о матери, никогда больше не перечитывала письмо, и мать постепенно отошла в дальние уголки ее памяти.
Гораздо более живыми представлялись ей Вандергриффы, по-прежнему занимавшие ее мысли, а иногда и мечты. И Дэнни тоже, хотя она тщательно избегала проходить его улицей.
Как-то холодным мартовским днем, когда она вышла после лекции по биохимии, к ней подошел грузный человек в бесформенном, старомодном коричневом пальто. Очки в тонкой металлической оправе сидели на носу, как пенсне. На шее повязан шерстяной шарф, на голове — мягкая коричневая шляпа. Русский, определила Жени.
— Мисс Сареева?
Она крепче прижала книги к груди и пошла быстрее.
Он не отставал, держась шаг в шаг.
— Отец вам что-нибудь сообщал, ведь да?
— Нет!
— Может быть, не прямо. Но вы ведь о нем наслышаны?
— Нет!
— Но мать ведь вам пишет. О том, чем занимается отец?
Жени остановилась и посмотрела ему в лицо — глаза под тяжелыми веками за стеклами очков не выражали ничего.
— Я ведь сказала, нет! Давно сказала «нет» вашему дружку в Нью-Йорке. Чего же вы меня спрашиваете еще? Что от меня хотите?
Мужчина пожал плечами, и этот уклончивый жест разозлил Жени.
— Если бы я общалась с отцом, неужели вы думаете, что я вам бы об этом сказала? — ее голос звенел. — Но я не переписываюсь с ним и ничего о нем не знаю, — голос дрогнул. — Даже не уверена, жив ли он! — она повернулась и стала удаляться, а когда русский последовал за ней, выкрикнула: — Прочь! Мне нечего вам сказать! Оставьте меня в покое!
Он в удивлении отстал, и она продолжила путь одна. Из телефона-автомата она попросила Бернарда, но его не оказалось в конторе — он был где-то в городе. Секретарь зарегистрировала звонок и обещала, что мистер Мерритт перезвонит ей вечером или самое позднее — утром.