Шрифт:
Вечерело. Мы с сестрой босиком бежали по узенькой, выстланной клевером, мягкой тропинке к дому. На поле с диким луком, откуда мы возвращались насквозь промокшие от крупных капель заставшего нас врасплох дождя, виднелись пушистые лиловые шапки этого растения. Где-то недалеко мычали коровы: пригнали стадо. Русые косы бегущей передо мной шестнадцатилетней сестры Лики хлестали по её хрупким плечам, а я молилась Роду о нашем спасении.
Над поселком сгустились фиолетовые тучи. Красное яблоко спряталось, темнело быстро. Воздух наполнился запахом сырости, карбида и плесени. Туман сгущался, и это означало, что мы должны как можно быстрее оказаться внутри нашего дома, пока пурпурная дымка не заполнила улицы.
– Лика! Давай скорее!
– Да не могу я быстро, ноженьки устали…
– Вот откусит летунец тебе твои ноженьки, будешь знать! – ворчала я. Если не успеем, то влетит от матери.
– Ничего он мне не откусит! Сама знаешь, летунец молодых и детей боится!
Хоть и храбрилась сестра, мы обе знали, сиреневая муть хорошего не предвещает: нужно быть дома или хотя бы спрятаться там, куда не сможет проникнуть туман.
В поселке, где мы жили с мамой и сестрой, становилось опасно. Мужиков у нас тут не наблюдалось, смутно помню лишь своего отца. Женщины, что приходили из других селений, приводили с собою своих детей, несли кое-какие пожитки, с разрешения ведуньи Велеславы заселялись в опустевшие полуразрушенные дома, обустраивались, а по ночам горько о чём-то плакали.
Это Лика меня сбила с толку. Сегодня она решила подслушать, о чем новая пришлая, наша соседка через три дома, уже две недели рыдает у окна. Потащила меня с собой. Мы так заслушались, что забыли про время, про фиолетовый туман, в котором яркими вспышками, если верить словам матери, летают огненные шары и убивают людей.
– Фух, успели, – Лика протянула мне полотенце, – оботрись, ты вспотела.
– Мамы еще нет, – я встревожилась. Но вскоре почувствовала родной запах: родительница гнала корову из стада домой, слышался аромат молока.
– Быстро ноги мыть и в постель! Видела я вас, окаянны. Никаких отныне гуляний до поздна, повадились оне, – несмотря на то, что мать сердилась, ее тонкий голос вселял уверенность и спокойствие.
Мама растила нас одна. Отец умер, когда мне исполнилось пять, а Лике – три. Я часто слышала, как мама плакала по нему, она его до смерти любила. Слезы текли по уже не молодому, но еще красивому ее лицу, которое от сырости распухало, носогубка становилась влажной, морщины на лбу – глубокими.
– На кого ж ты меня покинул, Николушка…Как же я девок-то одна подниму…
А потом я слышала, как мать говорила с ведуньей:
– Стал ко мне муж летать, матушка, говорит раз мне: Нюра, айда чай пить, в конюшню сходим, поглядим. Я встала и пошла. Двери-то все закрыты, а он входит в избу, как живой человек. Спрашивает: «Тяжело тебе жить-то?», а я плачу. А давеча в двенадцать часов ночи явился. Прошел к столу и смотрит на меня. А потом: «Ты что уставилась? Не видишь, голодно мне. Дай поесть!». А я говорю: «Вон чашка стоит, хлеб с молоком там остались», а он: «Ты встань, подойди да дай!». Я встала, пошла к печке. Стала щи из печи вынимать, да как ударюсь башкой-то. Вон какая шишка.
– Доконать ведь он тебя хочет, убьет, ухлопает до смерти! Брось с ним говорить и не оплакивай, он сам и отстанет. А то плохо дело, заберет тебя с собой, тебе ж девок растить надо. Крем тебе дам травяной. Намазывай шишку и спать ложись рано.
После беседы с Велеславой мама больше не плакала – как рукой сняло. Правда, говорить с нами она стала мало, всё больше с Бурой-кормилицей, нашей коровой. Только обедать звала и до поздна гулять запрещала, перед сном вместо сказок нам тайны поселка рассказывала:
– У женщин местных и тех, что сюда жить перешли, мужики поумерли. Оттого и нету тутати мужского полу-то. Наревели бабы, накликали беду на наш посёлок. Вот и летают тут огненные змеи. Чтоб не случилось чего, поглядывает народ на туман лиловый: как только завидят его, по домам сразу бегут. Вы не мотайтесь по улицам-то. Летунец детей не трогает, а вы уже девушки взрослые, мало ли чего.
Конец ознакомительного фрагмента.