Ласточка
Шрифт:
– Я что-то не понимаю, – сказал Егор.
– Уж будто вам Ласточка ничего не рассказывала! – Девица завлекательно улыбнулась и погрозила коротеньким пальцем с толстым кольцом. – Ведь только сейчас и пользоваться, пока в продажу поступают шикарные вещи в ограниченном количестве. А когда ими прилавки завалят – поздно будет. И вот, нынче выбросили свитера, джемпера, полуверы…
Егор довольно хорошо знал английский, и ему стало смешно, что толстая девица слово «пулёвр» произносит, как «полувер». А она продолжала:
– С каждого полуверчика очень просто по сотне заработать. У меня с Ласточкой контакт. Я прихожу, а у нее уже товар выписан. Я чеки – цап! Мое дело сбыть, а барыши пополам.
В комнату впорхнула Ласточка и уселась рядом с Егором.
– Что приуныл?
– Приуноешь, – сказала девица. – Жоржик за тебя переживает, что твои гадюки слежку устроили… – И вдруг она взвизгнула, сердито уставившись на Ласточку: – Ты чего это под столом лягаешься?
Она выпростала толстую ногу из-под скатерти, увидела спущенную на чулке петлю и рассердилась, как сердится всякая женщина, когда спускается петля на чулке.
– Лягается, маскируется! А что, он на луне живет? Твоему Жоржику ладно, у него отец – академик, всего в дом натащит, денег куры не клюют! А нам небось тоже охота красиво пожить! Он вон жадничает, тортишко за двенадцать целковых купил, тоже мне – академиков сын!
– Это кто – академиков? – упавшим голосом спросил Егор.
– А разве нет? – нахмурившись, деловито спросила девица.
– Нет, – сказал Егор. – Мой отец колхозник.
Девица взвизгнула и упала грудью на стол, отчего маленький тортик подскочил и шлепнулся на пол. Егор еще не знал, что он сделает, но чувствовал – он натворит бед, когда услышал спокойный Ласточкин голос:
– Сонька, убирайся вон немедленно.
– Да, уж конечно, уйду, – сказала толстая Сонька, накидывая на голову нейлоновый шарфик ангельской чистоты и прозрачности. И добавила с порога: – Мадам, – будущая колхозница!
Как только за ней закрылась дверь, Ласточка подбежала к Егору и тоненькими руками обвила его шею.
– Дурачок! Я-то думала, что у тебя родители богатые. Теперь понятно, почему ты одеваешься не шикарно и вообще… экономишь. Ну да наплевать, я тебя все-таки люблю.
Милое слово, проверенное веками, возымело свое действие. Егор воскликнул:
– Я вырву тебя из лап этой Соньки!
Ласточка удивилась:
– Еще чего не выдумаешь! Сонька сама у меня в руках.
– Ласточка! Ну, зачем тебе все это? Почему ты не хочешь жить, как все, как наши студентки, как ваши продавщицы, что не знаются с соньками?
– Чтоб ходить в скромненьких платьицах и дешевеньких туфельках?
Она подбежала к двери и заперла ее на ключ.
– Чтобы кто-нибудь не ввалился!
После поцелуя, против которого Егор не смог устоять, несмотря на серьезность минуты, он снова вернулся к прежнему:
– Ласточка, уж если ты пока не понимаешь, что это безобразная жизнь, так подумай о том, как будет ужасно, когда вас накроют вместе с Сонькой!
Ласточка свистнула довольно искусно.
– А кому это надо? Поди в наш магазин, в отдел кожгалантереи. Мужских перчаток либо совсем нет, либо за ними очередь. Но какая-нибудь тетка в платочке обязательно на ушко предложит тебе перчатки любого размера, по двойной цене. Изловить такую тетку вовсе не трудно, однако она торгует себе и живет припеваючи.
– Но…
– Обожди. А загляни ты, извиняюсь за выражение, в общественную уборную при нашем магазине. Там с утра до вечера Сонька и еще с десяток сонек зимой продают из-под полы пуховые платки, а летом нейлоновые блузки и босоножки. У них товар сезонный, и зарабатывают они на нем уйму. Больше, чем ты будешь зарабатывать, когда станешь инженером!
– Нечего сказать, красивая жизнь… в общественной уборной!
– Ах, так…
Это была их последняя встреча.
Егор погрустил три дня. Срок довольно продолжительный для его возраста. Девушки-студентки всполошились и с материнской заботливостью стали расспрашивать об Егоровой печали.
Сперва он говорил:
– Да ничего, в общем, просто так… – Но, когда заботы удвоились, он придумал другое объяснение и сказал:
– Мне сообщили, что умерла одна девушка. В общем… ну, которую я любил.
Студентки ахали, сочувствовали, а одна из них радостно воскликнула: «Ой!» – но тут же устыдилась своей несдержанности и принялась сочувствовать больше всех.
Все это так понравилось Егору, что он погрустил еще один день, но уже чисто формально, а потом развеселился. И уже больше не вспоминал о дорогой покойнице. И не думал о ней.
Все другие о ней тоже не думают.