Чтение онлайн

Это ее словами, а не судейскими, он вынес себе самый тяжелый приговор. Но и нежные слова тоже были сказаны ею, пусть даже никогда не слышал их.

В минуты мысленных бесед с ней пытался найти оправдание тому, что вот уже не в первый раз его изолируют от людей, и не мог. Все было верно, по заслугам. Но когда порой казалось, что строгость наказания не соответствует проступку, она вкладывала свою прохладную ладонь в его преступную лапу, и все становилось по местам.

Он выучился видеть ее, не закрывая глаз. Стройная, чуть худощавая, с беззвучной, скользящей походкой и твердым высоким голосом, она свободно, без усилий, поселилась в нем. То, что для других было скучным бытом, для нее светилось праздником, и получалось так, что в будущем его ожидали ежедневные, ежеминутные радости. В завтрашнем дне ей отводилось сразу несколько ролей: жены, друга, сестры, матери. Все, даже обычный поход в кино, представлялось чем-то вроде торжественного ритуала.

– Тебе очень к лицу белая рубашка, - говорила она, сооружая перед зеркалом замысловатую прическу. Шелковое темно-зеленое платье свободно струилось, не скрывая очертаний ее фигуры. На ногах поблескивали черные лаковые туфли. Было неважно, в моде ли нынче такие туфельки, он видел ее именно в них, значит, это уже было модным.

Воображение творило незамысловатые сцены из семейной жизни, над которыми он раньше внутренне потешался, почти презирал, отвергая их во имя жизни, полной опасных событий. Вот идет вечером домой - да, у него был свой дом, была работа, было все, что есть у каждого нормального человека. Вновь и вновь прокручивал эпизод: подходит к дверям, звонит - одним долгим звонком и двумя короткими. Дверь распахивается, его встречают, улыбкой:

– Входи. Я запекла на ужин в духовке картошку и сделала салат из тертого сыра с майонезом. Чайник поставила.

Он чмокает ее в щеку, устало сбрасывает ботинки и надевает шлепанцы.

– Что там по телеку?
– интересуется, переодеваясь в домашний костюм.

– Да ничего особенного, - отвечает она, тарахтя на кухне посудой.

На следующий день едут за город. По обеим сторонам дороги цветет золотой дрок, земля в молодых травах и цветах. Если же это зимой, то они катаются в горах на лыжах и едят шашлыки в придорожном ресторанчике.

В одной из самых любимых сцен жили сын и дочь: мальчик играл на скрипке, а девочка на пианино. По вечерам слаженным ансамблем они веселили его с женой, и он любовался их нежными лицами и длинными, вьющимися кудрями.

Но пока ни одним эпизодом вымышленная жизнь не совпадала с той, в которую он сразу же окунулся, хлебнув долгожданной свободы. В самую рискованную минуту, когда его засекли и он вынужден был спасаться бегством, решил набрать номер ее телефона. Не знал, что более двигало им, когда залетел в будку междугородного автомата - желание замести след или наконец услышать ее в эти опасные, быть может, последние, минуты свободы? "Але? Але?" - тревожно звенела трубка ее голосом, и он уже было набрался смелости выдохнуть в нее свою тоску, когда увидел через стекло преследователей.

Люди шагали горными тропами, проветривая от городских смогов легкие и головы, бултыхались в море, кланялись лесным цветам и травам, а литсотрудник Татьяна Стеклова, прикованная потайной цепью к столу с пепельницей, вымучивала очерк о птичнице Ольге Андреевой. Семилетний сын ушел на выходные к бабушке и деду, и никто не мешал, однако гора окурков росла, очерк-шел со скрипом, все более смахивая на тощую курицу, завалявшуюся на прилавке, в то время как героиня была человеком с юморком и метким глазом. Это портило настроение, злило. Мысли то и дело отлетали от материала, носились бог весть в каких высях, и очерку угрожало остаться без финала. Надо было еще пройтись в "Спорттовары", купить сыну кроссовки. Мать вот уже неделю куксится на нее, но Юрку все же забрала. Значит, сочувствует, понимает, как ей нелегко одной. Да и что толку расстраиваться от ее образа жизни? Самой тошно - осточертел так называемый реванш, который, как уверяют социологи, берет у мужчин современная женщина. Много душевной энергии уходит на это. А всего-то и надобно - одного, но любимого и любящего, и чтобы понимал во всем, не был занудой и скупердяем, как Кротов, который ни разу не догадался и-сухой веточки подарить. Тому, единственному, она бы нарожала кучу детей, не уставала бы ухаживать за ним, готовить вкусную здоровую пищу. Но где, скажите на милость, этот единственный? Нет его в природе.

После рождения сына стало разносить в бедрах, грудях, тело нагло перло изо всех платьев и юбок. С неудовольствием разглядывала себя в зеркалах, все более убеждаясь в том, что создана вовсе не для того, чтобы по восемь-десять часов в день сидеть за письменным столом с сигаретой в зубах. Родить еще одного ребенка, что ли? Вроде бы и Юрки достаточно для безмужней, но заложенная природой программа дает знать: руки дрожат, когда тискает соседского грудного малыша. В свое время рождение Юрки было помехой в студенческой жизни с семинарами, сессиями, потому и не познала должных материнских радостей, к которым теперь запоздалая тяга.

То, что суббота и воскресенье отведены на работу, вызывало мстительный настрой к себе: "Сиди, голубушка, корпи, у тебя сын растет. Нынче на любовниц не разоряются, дом на тебе держится".

Сигналы радио на кухне вернули к работе. Вновь постаралась сосредоточиться. Все-таки Ольга Андреева достойна более интересного очерка. И ведь понравилась же, и казалось, такой очеркище о ней отгрохает, а вот, поди ж ты, не вышло, как задумала. Дописать бы скорей концовку, а завтра на свежую голову отредактирует и перепечатает. Слишком интеллигентная внешность у этой птичницы и так контрастирует с ее окружением: этими клеточными батареями, линиями кормушек, транспортерами по сборке яиц. Финал бы сделать поярче, да голова будто пылью набита.

Досадливо скомкала испорченный лист, когда в дверь позвонили. "Кого еще принесло? Уж не Кротов ли?" - подумала с неудовольствием, решив затаиться. Но вот заколотили кулаками, и вмиг вынесло из-за стола. Едва успела повернуть щеколду, как дверь под чьим-то напором оттеснила ее в сторону, и в прихожую ввалился человек. Судорожно щелкнув замком, он притулился к стене, тяжело дыша и бросая на нее отчаянные взгляды.

Она пришла в тихую панику: лицо незнакомца и батник с погончиками в крови, рукав на плече разорван. За ним явно гнались, и нужно было что-то делать. Кричать? Бросаться к телефону?

– Что за детектив, итальянский или шведский?
– вырвалось машинально. Лишь в следующую минуту поняла, что дело серьезное и шуточки не к месту. Поглядывая то на нее, то на дверь, парень продолжал стоять. Она отступила на несколько шагов в коридор и, вдохнув воздух, с ужасом почувствовала, как что-то застопорило в груди, сердце дернулось и ухнуло куда-то.

– Вам что надо?
– спросила сипло, почти шепотом.

Покосившись на дверь, парень беззвучно замотал головой и приложил к губам палец.

– Проходите, - выдавила, сумбурно подумав: в данной ситуации приглашение весьма рискованно, тысячу раз права мама, ругая за то, что открывает, не спрашивая, кто пожаловал.

Человек молча прошел в гостиную.

– Садитесь, - кивнула Стеклова, стараясь унять нервную трясучку.

Незнакомец, озираясь, остановился посреди комнаты. Коренастый, крепко сбитый, похоже, ее ровесник - лет двадцати семи, со всклокоченным смоляным чубом и кровяной царапиной на щеке, он был столь живописен, что выглядел актером, сбежавшим со съемочной площадки. Но лицо бледное и довольно жалкое, губы подергиваются, и весь в таком напряжении, что кажется, будто неведомые силы, занесшие его сюда, вот-вот пробьют им, как пушечным ядром, бетонные стены девятиэтажки и понесут дальше.