Император
Шрифт:
Настоятель явился в подвал сразу же после вечерни, пробрался тайком, словно тать. Осторожно закрыв за собой дверь, посмотрел на распятое на козлах обнаженное женское тело с завязанными плотной черной тряпицей глазами.
– Кто… кто здесь? – уловив шаги, встрепенулась колдунья.
Как восхитительно качнулась при этом ее грудь! Нет, рано еще ее щипцами, рано…
– А ну-ка, иди сюда, милая… – поднимая сутану, пробормотал себе под нос аббат и, воровато оглянувшись, взгромоздился на козлы…
Он насиловал ведьму недолго, больше просто не хватало мужских сил, да и основное свое наслаждение отец Йозеф получал вовсе не от этого, а от пыток… Бить кнутом это юное податливо-красивое тело, жечь огнем, а потом – раскаленными щипцами… Вот это по-настоящему сладостно, а так…
Сделав свое дело, аббат поправил сутану и, потрепав ведьмочку по щеке, покинул подвал с самой довольной улыбкой на тонких губах.
Еще б не радоваться! Эта ведь – Марта Ашенбах-Носке – не какая-нибудь оболганная завистливыми соседками деревенская дурочка, а самая настоящая колдунья! Доказательств хватало, многие обращались к «доброй Марте» за помощью: кому кровь заговорить, кому любимого приворотить, кому просто так – погадать на суженого, а кому – и порчу заговором навести! Порчу, правда, ведьма – еще до кнута – отрицала напрочь, а в остальном призналась сразу, без всяких пыток. Ведунья! И бабка ее, старуха Носке, тоже была ведунья, а прабабку сожгли на костре. Выходит, не простая ведьма – потомственная. А прикинулась тут дурочкой – мол, не бейте, я все скажу! Скажешь, скажешь, куда ты денешься? А вот чтоб не били – шалишь! Порядок – он и есть порядок, сказано: без пытки нельзя, значит – нельзя. А уж он, отец Йозеф, да такую-то ведьмочку – со всем удовольствием.
– Гуго! Колдунью в каморку отведи – пущай выспится. Да дай ей воды и краюшку хлеба – не дай бог, еще помрет раньше времени.
Войдя в свою келью, настоятель уселся на большую кровать под сверкающе-желтым шелковым балдахином и, бросив взгляд на висевшее в углу распятие изысканной миланской работы, посмотрел на недавно зажженные послушником свечи. Одна сильно коптила – недоглядел послушник-то, уж придется наложить на него епитимью. Свечки монастырем покупались хорошие, из доброго русского воска, правда, на всю братию, конечно, не шли – горели только в церкви да в кельях самых уважаемых братьев, включая самого аббата и отца кастеляна.
В обставленной дорогой мебелью келье имелась потайная дверца, через которую можно было пройти в монастырский сад и даже выйти подземным ходом в город, в расположенный напротив обители дом одного уважаемого бюргера, связанного со святыми братьями общими финансовыми делами, ныне, увы, пришедшими почти в полное расстройство благодаря появлению сильных конкурентов в лице некоего Ганса Фуггера, вынырнувшего вдруг неизвестно откуда. Еще год назад никто про него и знать-то не знал, а тут, ишь ты – и мельницы у него, и повозки, и доходные дома и – изобретение дьявола! – станки для печатания книг! Многие из этих книг давно на костер просились… вместе с теми, кто их печатал.
И пошли бы на костер, а как же! Если б не высокий покровитель – епископ Альбрехт. Ухх…
Вполголоса выругавшись, отец Йозеф заскрипел зубами с такой силой, что еле-еле услыхал донесшийся за потайной дверью стук.
– А! Входи, входи, брат Арнольд! Нынче я тебя что-то заждался.
Быстро поднявшись, аббат отворил дверь, впуская в келью невысокого монаха в темной сутане, с узким, вечно озабоченным чем-то лицом и забавным венчиком желтых волос вокруг обширной лысины. Этакий нимб, прости господи.
– Ну, брат Арнольд, какие у нас новости?
– Мельницу наши люди разрушили, – усевшись на предложенный настоятелем стул, доложил брат Арнольд. – Теперь-то ее уж не скоро восстановят. Молодец брат Дитмар, справился, а я уж, грешным делом, думал…
– Что ты думал, брат, меня не интересует. – Отец Йозеф прошелся по келье и скривил губы. – О наших врагах узнал что-нибудь?
– Узнал, а как же! – с готовностью закивал монах. – О Гансе Фуггере сказать особенно нечего – он с рождения в Аугсбурге живет, и предки его здесь жили. Ничем особым не выделялся, но дела вел с умом…
– Из-за этого и разбогател?
– Не только. – Брат Арнольд потер ладони и усмехнулся: – Компаньон ему попался хороший.
– Компаньон? А, это ты об этом… о Георге из Константинополя… Наверняка схизматик, хоть он и утверждает обратное! Ухх! В подвал бы его к нам…
– Нельзя в подвал, отче…
Аббат отмахнулся:
– Понимаю, что нельзя – в покровителях-то сам епископ. Ничего! Дай бог, недолго Альбрехту осталось… Что ты так смотришь, брат Арнольд? Что-то добавить хочешь?
– Много чего, – блеснув лысиной, закивал монах.
– Ну, так говори, говори! Внимательно тебя слушаю.
– Он очень странный человек, этот Георг… неизвестно откуда. Говорит, что грек, но по-гречески не разговаривает, по крайней мере – никто того не слышал. Появился он в городе не так и давно, поначалу связался с жонглерами – помните, отче, те гнусные мистерии, на которые все валом валили?
Настоятель сверкнул глазами:
– Да уж помню. Я бы их всех тогда еще в подвал упрятал, да только епископ… Знали, к кому подвалить – хитрые.
– Балаган этот, потом – ездящие всегда по одному и тому же маршруту повозки, станки печатные, – разгибая пальцы, негромко перечислил брат Арнольд. – Все это новое, чудное, чего никогда раньше не было. И появилось все тогда, когда явился и этот вот Георг, господин более чем странный! Знаете, святый отче, я сильно подозреваю, что он – колдун!
– Что-о… – Настоятель от неожиданности икнул и схватил стоявшую на резном столике кружку с водой. – Колдун, говоришь? Ну, с этим-то мы разберемся, какой-никакой опыт имеется. Стой! А с чего ты так решил-то? Прознал что?
– Мы четыре раза подсылали к нему людей – чтоб просто проучить, избить… Он справился с ними голыми руками!
– Да, помню, помню, – досадливо махнул рукой аббат. – Надо было не брата Дитмара посылать, а кого-нибудь похитрее.
– Два раза мы устраивали засаду, трижды подсылали убийц. – Монах пригладил растрепавшийся венчик. – Георг благополучно ускользал, словно все про них знал…
– Да не мог он знать!
– И я думаю, что не мог. Значит – предвидел. Ведун! Много чего знает… Но и я зря времени не терял.