Имортист
Шрифт:
– Вам нужно обязательно посмотреть! – настаивал он.
– Я в левом крыле, – сообщил я. – Можете присоединиться к завтраку, хотя свою долю не отдам. Как там: завтрак лопай сам…
Минут через пять он уже ворвался в столовую, охрана лишь переглянулась, промчался к моему столу.
– Там просто бессовестные пакты, – выпалил он. – Это возмутительно!
– Молотова—Риббентропа?
– Хуже, намного хуже!.. Я вот принес…
Я отмахнулся, постарался, чтобы голос звучал твердо:
– Иван Данилович, я давно уже не юрист. Меня не интересует, кто у кого сколько украл. Слон мышей не ловит. Ройтесь с целью, чтобы найти нечто для пользы имортизма, а не для «восстановления справедливости» а-ля демократишен.
В столовую вошел Потемкин, взгляд его не сразу отыскал нас среди флагов и гербов, наконец узрел, остановился с государственным выражением на лице. Вертинский сказал с неловкостью:
– Мы вместе рылись…
Я помахал Потемкину, он подошел, церемонно поклонился. Я указал на свободный стул.
– Вы что же, спать не ложились?
– Немножко вздремнули, – сообщил Потемкин скромно. – Но от чашки крепкого кофе отбиваться не стал бы. Приходится наверстывать, я ведь на период предвыборной борьбы покидал пост…
Он поставил рядом с тарелкой наладонник, разложив его, как кувертную карточку. На экране с высоты памятника Пушкину волнуется толпа, втискиваясь в слишком узкое по утрам жерло подземки, по проезжей части сплошным потоком автомобили, останавливаются, снова двигаются с черепашьей скоростью…
Вертинский покосился на переливающееся всеми цветами изображение, из груди вырвался короткий смешок:
– Самое удивительное, что мы едва ли не единственное в мире правительство, что не солгало избирающим. Не солгало! И в то же время… они хрен получат то, что наобещано. Ситуевина, с имортизмом, как с той девкой, что в полк… Каждый берет то, что доступно его уровню. Доступно, увы, немногое… Всерьез верят, что бессмертие получат… все! У нас же демократия, равенство, все делим на общество, то есть отнимаем у работающих и даем всем этим наркоманам, уголовникам…
Потемкин сказал с неудовольствием:
– Что это вы поворачиваете как-то странно? По-вашему, обманем? Господин президент, это ничего, что я уже и себя присобачиваю к победившей партии? Ничего подобного, не обманем! Бессмертие получат все. Все… достойные.
– Ага! – злорадно каркнул Вертинский.
Я ел молча, бифштекс подали настолько мягкий и нежный, что не пришлось даже пользоваться ножом, отделяю вилкой, как котлету, зубы впиваются с жадностью, горячий сладостный сок брызгает на язык и в небо, зубы поспешно разминают мясо, мышцы забрасывают мягкий теплый ком в широкую трубу, ведущую вниз, а зубы уже погружаются в новый.
Потемкин жадно пил кофе, возразил после паузы:
– А что не так? Все достойные, вне зависимости от взглядов, пола, формы глаз. Недостойными я полагаю тех, кого полагаете и вы. Кого считает недостойными весь мир: наркоманов и уголовников. Можно добавить всех полуживотных, кто просто существует и ничего не делает для общества.
Вертинский спросил коварно:
– А можно ли считать полуживотным слесаря, который все-таки вытачивает из года в год одну и ту же деталь, нужную в автомобилестроении?
– Если делает по зову сердца, – ответил Потемкин в затруднении, – то надо еще подумать. А если надо на что-то жратаньки, а так любую работу ненавидит, всю жизнь бы пил да трахался, то на хрена он в бессмертии?.. А почему молчит господин президент? Он что, не танцует? Он что, Фаберже?
Я сказал в некотором раздражении:
– Не видите, жру я. И вообще, не увязайте и меня в свое увязанье не тащите. Мы пришли к власти на вере избирателей, что с партией имортов вот-вот достигнем бессмертия. Это – главное. Это не ложь, с нашей партией бессмертие в самом деле получим намного быстрее, чем с любой другой. А вот теперь не спеша и через какое-то время будем внедрять мысль, что для имортизма надо всего-таки помыться и почиститься. Грязных не берем. Хоть какой-то минимальный ценз будет… ну, скажем, обязательность высшего образования.
Вертинский презрительно фыркнул. Я сказал еще раздраженнее:
– Это пример, Иван Данилович, пример, чтобы вам было доступнее. После ликования придет некоторое отрезвление, но приманка все равно настолько огромная, что абсолютное большинство с головой ринется в самоусовершенствование. Мы на какое-то время получим такой стерильный и правильный мир, что самим придется по ночам ходить грабить, чтобы хоть как-то сделать общество понормальнее.
Мне подали кофе, а им обоим по салатику, Вертинскому сразу и роскошный омлет с ветчиной, некоторое время ели молча.
Наши отличия, подумал я, видны еще во младенчестве, заметны в возрасте детского сада, а в школе проявляются особенно ярко. Абсолютное большинство той массы, что составит «простой народ», кое-как из-под палки выучивает уроки, а то и вовсе, списывая друг у друга, переползают из класса в класс, а все остальное время заполняют развлечениями. Однако в каждом классе находится один-два человека, которые упорно работают над собой… суконным языком сказано, сразу отбивает любое желание работать… но они именно работают! Один учится всерьез, втайне мечтает создать антигравитационный двигатель или открыть тайну бессмертия, а другой забил на все учения, зато качается все свободное время, готовится стать супер-пупер-чемпионом, рекорды которого никто и никогда не побьет. Он тоже мог бы бренчать в подъезде на гитаре, трахаться и расслабляться, как же – переработались! – но вместо отдыха сам добровольно проливает реки пота, изнуряет себя, без отдыха и расслаблений, отказавшись от курева и выпивки… нашел себе радость слаже!
Проходят годы, и вот один из них в самом деле чемпион, хоть и не супер-пуперный, второй – молодой ученый, бизнесмен или что-то еще деятельное, что радость находит не в дурацком расслаблении и старческом кайфовании, а в работе. Так почему мы, имортисты, должны ориентироваться на вкусы и желания не этих одиночек, которым род человеческий обязан прогрессом, а на полуживотных, что вот-вот превратятся в животных вовсе? Только потому, что они тоже электоратели, и от них зависит, ведь их большинство, кому быть президентом? Так понятно же, что выберут того, что пообещает им еще больше panem et circenses, больше свободы, разрешит трахаться и в церкви, а сопли разбрасывать по всем стенам!