Иллюстратор
Шрифт:
«Анима, – продолжила Королева так тихо, что ее почти невозможно было расслышать, но я, тем не менее, внимал каждому ее слову, – анима… то, что люди давным-давно потеряли, есть истинное величие человека, его суть, основа… Здесь, в Цитадели кудесничества, с благословения Бальдра и под моей опекой жрецы научились зарождать аниму, сеять ее, подобно семенам растений. Но семена эти, нежные и прихотливые, нуждаются в благодатной почве, коей прекрасно служат людские страдания, отчаяние, страх утраты близкого человека, лишения, сводящее с ума одиночество. Поэтому жрецы помогут тебе, страждущему, отчаявшемуся отцу на грани безумия».
Я замер в волнительном ожидании.
«Но и ты, – продолжала она, – должен будешь кое-что дать нам взамен».
«Все что угодно, Королева!» – припав к ее ногам, воскликнул я, мысленно ликуя в надежде на скорое спасение сына.
«Они дадут Чонге противоядие, и он будет жить. А цена… цена не важна», – так думал я.
Не удостоив меня взглядом, Королева Фрея обратилась к жрецу:
«Позаботься о нем!»
Тот отвесил низкий поклон со сложенными у переносицы ладонями, как принято в знак особого уважения, и Королева направилась к выходу. Но неожиданно остановилась в дверях, обернулась, будто бы забыв о какой-то мелочи, и тихо, шепотом, произнесла:
«Ты изменишься, Сагда, но когда будешь меняться, не дай погибнуть семени, которое зародится в тебе!»
Смысл сказанных ею слов я осознал гораздо позже, не тогда. А тогда я, горя нетерпением, уставился на жреца в ожидании спасительного снадобья для сына.
Как сейчас вижу: он стоит, его бесцветные глаза не отрываются от меня, в них укоренившееся презрение к таким, как я, перемешивается с едва уловимой жалостью; в руках его оказывается черная тканевая повязка, которую я натягиваю на глаза, материя непроницаема. Мы выходим из узкой кельи, Бама идет позади меня, толкая в спину. Слышно, как кто-то, подняв с циновки Чонгу, следует за нами.
Спускаясь по узким проходам лестничных лабиринтов Цитадели, я время от времени спотыкаюсь, падаю, упираюсь в шершавые каменные стены, ударяясь лбом, карябая руки, а жрец все толкает меня резче и резче, похрустывая костяшками пальцев.
Наконец, мы оказываемся в помещении, из щелей которого тянет холодом и сыростью. Бама разрешает снять повязку. Это подвал, по углам которого закреплены догорающие масляные лампы на проржавевших подставках. Чонга, брошенный на пол, лежит недвижим. Бама не спеша подходит к нише, где в ряд выстроены стеклянные и глиняные емкости: различающиеся по габаритам колбы, сосуды, банки и прочие вместилища жидкостей; ни на одном из них я не вижу надписей. Сердце мое бьется в надежде, когда он берет оттуда миниатюрных размеров пузырек, заполненный веществом оранжевого цвета.
«Твоего сына укусила не обычная змея, а мутант, и, боюсь, мутант особенный. И не Цитадель, а духи леса приложили к этому руку. Поэтому обычные противоядия не подействовали. Я дам то, которое поможет».
Жрец говорит, не оборачиваясь. И я снова теряю контроль, думая о лежащем на полу Чонге, о времени, которое для него на исходе, и невыносимо медлительных движениях жреца. Бама поворачивает ко мне свое узкое скуластое лицо, намереваясь продолжить речь, но не успевает открыть рот, как я бросаюсь к нему и вырываю из его рук пузырек со спасительным снадобьем, быстро отдергиваю крышку, кидаюсь на пол, склоняясь перед Чонгой.
«Нет! – что есть сил кричит жрец. Застигнутый врасплох неожиданным нападением, он захлебывается в собственном крике: – Это убьет его! Это не для него!»
Запах, вырвавшийся наружу из-под приоткрытой крышки пузырька, кажется смутно знакомым, и это почему-то останавливает меня скорее, нежели истошные вопли жреца. Только теперь вместе с кисловатым дурманом эссенции до разума долетают слова: «Это не для него».
«А для кого?» – вопрошаю я, все еще сжимая в дрожащих руках пузырек с оранжевой жидкостью. Из-под отпертой крышки едва заметно сочится дымок.
«Снадобье для тебя! – выдыхая, отвечает жрец. – Исполни свою часть сделки – выпей его! Это приказ Королевы! И сразу получишь противоядие для сына».
Понимание так и не приходит. Но я знаю одно: Королева получит все что хочет, даже если этим даром станет моя собственная жизнь.
Не раздумывая, я залпом выпиваю содержимое пузырька. Горло обдает огнем, со следующим вдохом железными тисками сдавливает грудь, мои легкие словно готовы разорваться на части. Но все же мне удается вдохнуть и выдохнуть воздух, заполняя помещение парами того же смутно знакомого запаха.
Бама с интересом наблюдает, затем протягивает мне глиняную бутылочку со словами:
«Возьми противоядие. Половину дай сыну сейчас, другую половину – через сутки».
Я тут же вливаю Чонге сквозь онемевшие губы вязкую липкую жидкость и закупориваю бутылку.
Думая о спасении сына, я и не подозревал, что, согласившись на сделку, в обмен на жизнь Чонги продал свою собственную природу, а скрежет закрывающихся за мной ворот Цитадели возвещал о том, что я больше никогда не буду прежним.
Обратно ехали медленнее. То ли лошадь вконец обленилась и не желала прибавить ходу, то ли устал я и не достаточно ее подгонял. Размышлять о поведении лошади я не стал, меня переполняла радость, ведь, как только мы покинули Цитадель кудесничества, самочувствие сына стало понемногу улучшаться: онемение исчезало, посиневшие губы приобрели розоватый здоровый оттенок, появившийся румянец придал доселе бледному лицу свежесть, а на подходе к Проклятому лесу Чонга уже мог видеть и говорить. Он благодарил и снова просил прощения за случай в лесу. Раскаяние ни в чем не повинного создания, искреннего и чистого сердцем, тронуло меня до глубины души; я мысленно дал себе зарок больше никогда не брать его с собой, представлял, как буду беречь его, – пережив близость потери, я сознавал его ценность для меня вдвойне. Но окончательно успокоиться, почувствовать, что угроза для жизни сына все-таки миновала, я мог бы, только переступив порог родного дома, а для этого предстояло снова пересечь Проклятый лес, другого пути не было. Чувствуя, как Чонгу при виде темно-зеленых раскидистых ветвей, похожих на гигантские руки великанов, готовых увлечь путника в густую непроходимую чащу, охватила дрожь, я шепнул ему ласково:
«Не бойся, сынок, ты следуешь этой тропой в последний раз», – и невольно напророчил дурное, сам того не подозревая.
Чем ближе мы подъезжали к лесу, тем сильнее противилась лошадь.
«Давай, мерзкая кобыла, вперед! – подстегивал я ее. – Как некстати взбрело тебе в голову лениться!»
И странно: когда я слезал с лошади, оставляя Чонгу лежать на ее холке, она преспокойно шагала в сторону леса, но стоило мне вновь усесться на нее, она то застывала как вкопанная, то начинала брыкаться. Вскоре мне ее строптивость стала невмоготу – всякому терпению приходит конец. Тем более что ночь надвигалась неумолимо, обволакивая сгущающимися сумерками тайные покровы непролазной чащи.