Чтение онлайн

Особенно, когда вспоминаю, как мы целовались, как тискались под пледом. Горячо это было, до сих пор щеки огнем вспыхивают, стоит подумать…

Он после столько всего со мной сделал, что тот петтинг — самое невинное из всего арсенала, однако же, краска к лицу приливает мгновенно, стоит закрыть глаза и представить…

И ведь счастливая была, такая счастливая! И плевать было, что слышат все, что весь вагон понимал, чем мы занимались! Плевать!

Дура какая…

А он…

Он — опытный. Играл… Веселился.

И потом тоже…

Ничем иным это не объяснить. Да он и не пытался, кстати. Что-то такое говорил, дурацкое.

Бестолковое. Как и весь наш роман с ним.

Хорошо, что я убежала. Не представляю, что было бы, если б не получилось этого сделать.

Мне утром ему в глаза смотреть бы пришлось… Не смогла бы.

— Ты чего плачешь? Голодная? — вырывает меня из своих мыслей детский голос.

Поворачиваюсь и вижу, что напротив, на свободном сиденье, устроилась девочка, соседка, дочь тех взрослых родителей, что едут напротив.

Она изучает меня пристально, серьезно.

И мне становится стыдно своей слабости. Черт, вот постоянно Симонов меня выводит на ненужные эмоции! Даже, когда его рядом нет!

— Я вот, когда голодная, плачу, — доверительно продолжает девочка, — хочешь, печеньку дам?

— Да нет, спасибо… — я вытираю слезы, улыбаюсь, — это я просто… Грущу.

— М-м-м… — понимающе кивает девочка, — тогда тем более надо печеньку. С печенькой грустить удобней и приятней. Вот. — Она протягивает мне печенье. — Мама пекла. Это правильное печенье. С ним хорошо грустить.

Я принимаю подарок, откусываю. Вкусно очень. И невольно улыбаюсь снова.

— Ну вот, — говорит девочка, — правильное печенье — половина дела. Пошли, чаю еще попьем.

Я кошусь на соседей и вижу, что на столике появляется пятая чашка. И в нее из термоса льется ароматный, даже с моего места это ощутимо, напиток.

Мама девочки кивает, приглашая.

Я пересаживаюсь к соседям, беру предложенную чашку, еще печенье…

И как-то ком в горле рассасывается, а настроение с каждым глотком становится все более лиричным и умиротворенным.

Стучат колеса, я пью чай и ем печенье.

Сава, наверно, уже проснулся…

Думается об этом легко, без надрыва и кровавой каши в груди.

Наверно, есть в этом доля истины: с хорошим печеньем грустить легче. Ну, или, по крайней мере, приятней.

Телефон я выкидываю уже по дороге, прямо на обочину, куда-то в кусты. Пусть поищут, мать их.

А сам выжимаю газ, прикидывая, через какое время я на такой скорости доберусь до столицы соседней области.

Куртка слегка давит в плечах, но без защиты шпарить на байке… Я, конечно, больной на голову, но не до такой степени.

Перед глазами — напряженная испуганная морда того бармена, друга моей Птички. Ох, как он офигел, когда меня увидел на пороге своей халупы!

Наверно, взгляд у меня был говорящий.

Оно и понятно, я с утра себя в зеркале сам испугался, когда чисто случайно мимо пролетел.

Тормознул, хоть времени вообще не было, вернулся… И выпал в осадок от дикого, безумного какого-то взгляда бледного расторможенного чувака в зеркале. Совершенно он не был похож на меня.

А вот на восставшего из могилы зомбака — запросто.

Но вообще, у меня есть оправдание!

Станешь тут зомбаком, когда тебя с утреца, после сладкой-сладкой ночи, прикладывают мордой о стену.

Именно такое было ощущение у меня этим долбанным утром.

Проснулся, понимаешь ли, пошарил по кровати… И вот как-то сразу нахлынуло понимание, что Птичка не в туалет ушла. И не завтрак мне готовит, по которым я дико скучал тоже все это время.

Нет.

Я мгновенно ощутил, что один в номере.

Холодно стало. Дико.

И страшно.

Так страшно, что с кровати меня смело ударной волной, прокатило по всему номеру…

А потом уже чисто на автомате действовал.

Прыгнул в тачку, по пути набрал парням из охраны, выслушал краткий отчет, что объект рано утром свалила домой, а затем, из дома — на вокзал.

На вокзал!!!

И ни один гребаный утырок меня не разбудил! Никто не дошел своими мозгами до того, чтоб мне сообщить эту потрясающую новость!

Дебилы. Одни дебилы кругом!

— Ты чего мечешься? — за каким-то хреном я принял звонок от Богдахи, пока мчал хрен знает, куда, без цели и с дырой в башке, — она свалила к деду, на родину. А ты жди разрешения от отца, понял? Сам с места не трогайся.

— Пош-ш-шел ты… — прохрипел я, отключился и тормознул, наконец-то, на обочине, чтоб прикинуть хрен к носу.

Выходило откровенно плохо.

Птичка моя свалила утром рано, через час примерно после того, как уехала из отеля, она уже грузилась в поезд.

А сейчас два часа дня.

Я ее не догоню. Можно, конечно, на перевалочных пунктах попытаться, но… Как я это проверну, учитывая охрану на хвосте? Меня же никто не пустит никуда одного!

Такая злость разобрала, дикая просто!

И на Птичку, которая свалила, вообще ни слова не муркнув на прощание. А так ночью сладко пела мне! Так стонала! Словно… Словно в последний раз…

Осознание обдало холодом: какой, к хренам, последний раз?

Нет! Ни за что!

У меня технически даже не было времени подумать о причинах, по которым она так сделала. Да и нафиг! Догоню — спрошу!