Чтение онлайн

— Не много ли ты хочешь?

— Увиливаешь?

— Нисколько.

— Тогда выкладывай.

Светлана Петровна секунду колебалась.

— Ладно, будь по-твоему. Только пожалуйста, не смотри на меня такими глазами. И не упади в обморок. И ешь, а то остынет.

— Постараюсь, — пообещал генерал.

— Так вот, дорогой муженек, — начала она, нарочно растягивая слова, чтобы придать им побольше таинственности, — здесь, у нас на аэродроме, оказывается, есть один летчик, который в меня безумно влюбился.

— Это он тебе сам говорил?

— Не имеет значения, — стараясь не расхохотаться, хотя ее душил смех, ответила Светлана Петровна. — Понимаешь, влюбился. До потери сознания. И теперь иначе меня не называет, как только королевой карельских лесов. Скажи, что не красиво и не поэтично?

— Куда уж поэтичнее, — проворчал под нос генерал и, с силой всадив вилку в очередной кусок мяса, отправил его в рот, энергично пожевал, потом добавил: — Тебе это все же передал кто-нибудь или сорока на хвосте принесла? Ты мне это объяснишь, в конце концов, или будешь продолжать говорить загадками?

— Ты уже ревнуешь?

— Еще чего не хватало. А потом к кому ревновать? Ты хоть сама-то его видела, этого сумасшедшего? Кто он такой?

— Понятия не имею. Знаю только, что летчик, летает на «Пе-2».

— А говоришь, любит, жить без тебя не может.

— Да, не может.

— Откуда тебе известно? Ты сама-то уверена, что он влюбился?

Действительно, никаких доказательств у Светланы Петровны на этот счет не было. Был только разговор.

— Может, тебя просто-напросто разыгрывают?

— Так ведь Остапчук…

— А-а, понятно, понятно, — с радостью, точно этот самый Остапчук уже давно сидел у него в печенках, подался вперед генерал. — Вон, оказывается, откуда ветер дует. Значит, это мой верный адъютант принес тебе эту весть, значит это ему обязаны мы твоим восшествием на королевский трон? Ловко, ловко, ничего не скажешь. Только почему он не назвал тебе имя этого влюбленного? Что-то мне вдруг захотелось поглядеть на него. Хотя бы издали. Да и на Остапчука тоже. Кстати, где он? Ах да, в кустах, какую-то молодицу тискает.

Светлана Петровна брезгливо поморщилась.

— Ну и выражения у вас, товарищ генерал. — Потом добавила протестующим тоном: — Остапчук тут вовсе ни при чем, он просто хотел сделать мне приятное, потому и сказал, что кто-то там из летчиков не чает во мне души, как, впрочем, не чают, да будет тебе известно, мой дорогой муженек, многие на аэродроме. Значит, я еще не так у тебя плоха и стара, раз в меня влюбляются молодые летчики. Надеюсь, ни того несчастного, ни Остапчука ты подвергать своей генеральской опале не будешь? Не так ли?

— Разумеется, свет очей моих, — всхохотнул генерал.

— А ревновать?

— К кому? К желторотому юнцу?

— А вдруг?

— Ну, если вдруг, тогда и видно будет, — опять всхохотнул генерал и, довольный своим маневром, снова приналег на еду.

Вот что было тогда, в тот день, когда Остапчук завел разговор о влюбившемся в нее летчике. А сейчас вот он снова заговорил о нем, об этом летчике, да еще с таким загадочным видом, и Светлана Петровна сначала нахмурилась, так как вопрос Остапчука неприятно всколыхнул ее память, заставил заново увидеть и услышать все, что было тогда сказано. Но, странное дело, если тогда, в прошлый раз, это вызвало в ней какой-то внутренний разлад и даже что-то вроде протеста, то сейчас эти озадаченно нахмуренные брови, а затем нарочитый смех были всего лишь внешней реакцией на вопрос Остапчука, вовсе не созвучной тому внутреннему состоянию, в котором она находилась после ухода Кирилла. Хотела ли она увидеть того летчика, что позволил себе в нее влюбиться? Этот вопрос сейчас оживил ее память, но душу не затронул, в душу не проник. Он просто застал ее врасплох, прозвучал чересчур неожиданно и некстати. Она в это время думала совсем о другом, думала неторопливо и с какой-то умиротворенностью, и вдруг это размеренное течение мыслей, которому так помогала возня с вениками, было нарушено, и Светлана Петровна, на первых порах, естественно, насторожилась. Но поняв, что это все тот же игривый разговор, что не затронул ее душу, вдруг подошла к Остапчуку так близко, что тот невольно попятился, и с убийственным лукавством, в упор, спросила:

— А он, этот ваш летчик, уважаемый Николай Яковлевич, стоит того, чтобы на него посмотреть? Не урод какой-нибудь? Он, надеюсь, не уступит Левашову? Или вам его мне теперь лучше не показывать?

Остапчук обалдело раскрыл рот.

— Ну, так что же вы молчите? Язык отнялся? Или уже раздумали? — продолжала дразнить его Светлана Петровна. — А ведь, если верить вашим словам, он должен не уступать Левашову. Выходит, до Левашова ему ой как далеко. И вы теперь за Левашова? Ну что ж, Левашов очень милый и славный молодой человек, и вы правильно делаете, что не ставите его на одну ногу с тем несчастным.

Остапчук продолжал обалдело стоять с раскрытым ртом, точно ему не хватало воздуху. Потом вытолкнул с каким-то бульканьем:

— Так ведь это он и есть.

— Кто — он?

— Кирилл Левашов. Тот летчик и есть Кирилл Левашов.

Это было уже что-то вроде подножки, но дурно Светлане Петровне от этого не сделалось, и от неожиданности в обморок она не упала. Нет, услышав такое, она просто на какое-то время застыла в прежней позе, чем-то напоминая расшалившуюся девчонку, которой вдруг пригрозили ремнем, потом расслабленно опустила плечи и проговорила с мягкой укоризной, как если бы Остапчук с ней просто мило пошутил:

— Ах, Николай Яковлевич, Николай Яковлевич! Ну, что вы за человек? Оказывается, вы ужасный человек. Разве так можно? — и, отыскав затем глазами табурет, глазами же приказала: садитесь!

Остапчук повиновался, только как-то не сразу, кособоко и неуклюже, словно в табурете торчал гвоздь. Светлана Петровна терпеливо выждала, пока он не устроился как надо, затем произнесла подчеркнуто серьезным тоном и намеренно назвав его не по имени и отчеству, как обычно, а по званию:

— Надеюсь, товарищ младший лейтенант, Левашов к этой истории непричастен?

Остапчук был явно сбит с толку и этим ее холодным видом, и официальным обращением и, придержав дыхание, нервно отбил ногами что-то похожее на дробь, и лишь после, когда смысл сказанного уместился у него в черепной коробке, ответил с проснувшимся облегчением:

— Что вы, Светлана Петровна, откуда ему. Он и знать-то ничего не знает. А то бы разве пошел. Его бы тогда сюда на аркане не затащить. Это уж вы совсем напрасно. Разве можно. Провалиться мне на этом месте.

— Хорошо, я вам верю, Николай Яковлевич. И пусть это навсегда останется между нами. Понимаете? Он ничего не должен знать. Никогда. Не должен знать, что мне известно про его любовь.