Гвардеец
Шрифт:
Маруська обошла с подносом весь зал и поставила перед каждым присутствующим выпивку. Подойдя к Осетру, она посмотрела на него вопросительно. Тот отрицательно помотал головой. Маруська двинулась дальше.
– Э-э, нет! – сказал Каблук. – Так дело не пойдет. Брезгуешь с нами выпить?
– Брезгую, – сказал Осетр, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Макарыча.
Каблук подошел и сел за стол Осетра.
– Брезгуешь, значит… – Он разглядывал вольного торгаша так, будто в первый раз видел. – Ну-ну! Обидел тебя, значит, Сидор Панкратов…
– Панкратов? А это кто ж такой?
– А это я. Был им, пока не стал Каблуком.
На свободные стулья уселись Наваха и Кучерявый.
Макарыч по-прежнему бросал Осетру предостерегающие взгляды.
– А ты знаешь, – сказал Каблук и обвел зал рукой, – тут бы не одна сука не решилась побрезговать моим угощением. А ты, значит, брезгуешь?
– А я брезгую, – подтвердил Осетр.
«Божья кровь» уже не играла у него в голове, играло что-то совсем другое, не имевшее никакого отношения к спиртному.
Он встал и, намеренно покачнувшись, пересел за другой стол. Пусть думают, что пьян. По залу будто вздох гиганта прошелестел.
Каблук, не моргнув и глазам, последовал за Осетром. Сел напротив.
– А давай резанем в очко? – предложил он. – Пусть судьба нас рассудит. Кто первым выиграет стольник. Выиграешь – получишь право брезговать, проиграешь – придется выпить со мной за упокой души.
В душе Осетра шевельнулась какая-то струнка – не до прогудела, как контрабасовая, не то прозвенела, как скрипичная. Что-то было не так. Но что – он понять не мог…
– Да шкет уже обмочился с перепугу, – захихикал Наваха.
Осетр понимал, что это была подначка, но отказаться не мог, потому что после отказа вся эта шваль рвань и пьянь будет думать о нем, что он – слабак, а слово «росомаха» рядом со словом «слабак» и близко стоять не может… Впрочем, и не в этом было дело. Просто ему казалось, что, отказавшись, он предаст память Чинганчгука.
– Давай резанем!
За стол перебрались и шестерки. Справа угнездился Наваха, слева – молчаливый, как всегда, Кучерявый.
Каблук начал тасовать колоду.
– Макарыч, пива мне! – крикнул Осетр, не обращая внимания на очередные предупреждающие взгляды кабатчика.
Когда перед ним оказалась кружка «жигулевского», он выдул половину ее залпом и, не дожидаясь, пока поплывет голова, встал. Снова намеренно качнулся.
– Э-э, ты куда это? – спросил Наваха. – К мамочке решил сбегать попрощаться? Так она далеко.
– Боюсь обмочиться с перепугу.
Стараясь держать тело в руках – чтобы штормило не слишком показушно, – Осетр прошествовал по залу, заскочил в туалет, метнулся в кабинку. Вытащил из нагрудного кармана куртки облатку с алкофагом, запихал непослушными от возбуждения пальцами в рот и проглотил.
Подождал в кабинке, пока голову прочистило сквознячком.
Однако в зал возвращался все той же нетвердой походкой, ибо нефиг этим гопникам заподозрить, что клиент отличается от них в лучшую сторону. Сев за стол, допил пиво, и эти глотки были уже как слону дробина.
Сдали карты, прошли по кругу. Выигрывали молчаливый, то и дело потирающий лысину Кучерявый и трепливый Наваха. У банкующего Каблука шли переборы, а Осетр останавливался на пятнадцати-шестнадцати, опасаясь перебора и, естественно, пролетал. Прошли по кругу банкующими, немножко повыигрывали, немножко попроигрывали. До стольника было как до Центра Галактики.
Потом Каблук тоже заказал пива. А когда кружка опустела – для чего ему понадобилось всего-то четыре глотка, снова взялся за колоду. Однако настроение его изменилось. Он сразу же поднял банк.
И тут Осетр удвоил.
Теперь в банке лежало сто двадцать.
– Давай, к деньгам добавим интерес, – сказал вдруг Каблук.
– И какой же!
Каблук погонял карты из руки в руку.
– А такой… Проиграешь – поступаешь ко мне в подчинение, выиграешь – я сдаю черепам того, кто замочил Чинганчгука.
– О! – Физиономия Навахи расплылась в гнусненькой улыбке. – Вот это по-нашему! Рисковать так рисковать. А то устроили мудотень: брезговать – не брезговать.
Он совершенно не боялся попасть в руки черепов.
И Осетр решился:
– Что ж, на интерес так на интерес!
Каблук снова взялся за колоду, растасовал, дал сдвинуть, раздал на двоих, положил одну сверху.
Наваха и Кучерявый смотрели на Осетра во все глаза. Будто загипнотизировать хотели…
Осетр открыл свою карту. У него на руках оказалась десятка бубен.
– Еще!
Каблук сдал. Дама пик…
– Еще!
На этот раз выпала семерка пик. Двадцать очков. Дальше будет только перебор…
Осетр положил карты на стол рубашками кверху:
– Себе!
Каблук перевернул свою карту. Туз червей… Каблук пристально посмотрел Осетру в глаза, будто хотел увидеть там отражение карт соперника. И наверное, что-то увидел. Правая рука его, тянущаяся к колоде, замерла на мгновение. Каблук просто впился в лицо Осетра, и взгляд его был притягателен, как девичий стан… Однако что-то заставило Осетра перевести глаза на колоду. И он успел заметить, как выскочила из правого рукава Каблука карта. Ничем не отличимая от остальных в колоде и на столе. И вот уже на столе рядом с тузом червей лежал туз треф.
– Золотое очко! – завопил Наваха.
– Ваши не пляшут, – добродушно рыкнул Каблук. – Что у тебя там? Девятнадцать или двадцать?
Однако Осетр не стал открывать карты.
– А что если мы сейчас проверим колоду и найдем там второго трефового туза?
У бандитов отвалились челюсти. Наверное, еще никто и никогда не делал Каблуку подобное предложение…
– Чё-чё? – прошипел Наваха, глядя Осетру куда-то в подбородок. – Ты сам-то, пипа зеленая, понял, чё сказал?
Каблук опять не сводил с противника глаз. В их глубине пряталось что-то непонятное – не то желание добродушно рыкнуть «Ну, насмешил, молокосос!», не то намерение въехать обнаглевшему щенку в морду.