Чтение онлайн

Горбачев к тому же подливает масла в огонь: «Не хочу приписывать себе ничего героического… Я просто оставался самим собой, вел себя, как человек совести и морали. И никогда у меня не было ощущения, что я — над своим народом. Я и сейчас в нем не разочарован. Хотя и считаю, это беда, что он себя так ведет. Терпит то, что другие не стали бы терпеть. Может быть, это просто действует инстинкт самосохранения?» Эта защитительная речь Горбачева напоминает воображаемый диалог испанского короля Фердинанда VII, прозванного Желанным, с Франсиско Гойей — по версии испанского писателя Карлоса Росы в повести «Долина павших»:

"Гойя: Иллюзия, которой удастся увлечь целый народ — самая могущественная сила на свете, и такую возможность Вы держали в руках. Судьба Ваша сложилась столь необычайно, что Вы могли принести нам мир, согласие, работу и, главное, надежду. А Вы оставляете ненависть, фанатизм, нищету и отчаяние. Если Бог не вмешается, то следом за вами придет гражданская война. Вы не можете с уверенностью сказать даже, кто унаследует трон.

Фердинанд VII: А тебе не кажется, что не спас я своего народа именно потому, что говорил на его языке, и сам — плоть от плоти его? Народ и я — все равно, что огонь и жар, который опаляет. Загорались же мы и горим вместе".

Горбачев, конечно, знал, что при кремлевском дворе не положено говорить вслух то, «о чем молчат» все, но он решил нарушить правила абсурдной игры и, не задумываясь о последствиях, сообщил миру, что «мы имеем дело с авантюрной моделью социализма» и что, стало быть, король гол. Но то, что у власти в не вполне нормальной стране оказался человек с нормальными нравственными рефлексами и чувством здравого смысла, стало фатальным для сложившейся Системы и в конечном счете для государства. Кто же он тогда — наивный мальчик из сказки Андерсена или дилетант, «лишний человек» в мире политики, новый Печорин или Чацкий?

И как в таком случае этот «нерешительный», всюду и постоянно «опаздывающий» лидер ухитрился раньше многих войти со своими принципами и проектами в новый, еще только наступавший век, в будущее. Ведь именно в будущую, «возможную», с их точки зрения, Россию на самом деле эмигрировали Михаил с Раисой, не уезжая из своей страны. Как удалось ему, действуя больше словом, чем делом, и скорее примером (вспомним де Голля), чем принуждением, произвести всего за несколько лет, отведенных ему историческим случаем, такое потрясение, такой глубокий поворот в российской и мировой истории, что уже не только западные политики, признательные ему за разрушение Берлинской стены и «империи зла», но и недавние российские опросы общественного мнения начали называть Горбачева наиболее выдающимся политиком ХХ века.

Да и хорошо ли это, если не пророк, не политический мыслитель и не футуролог, а государственный деятель, по должности обязанный стоять обеими ногами на земле, больше связывает свою деятельность с будущим, чем с настоящим? И как быть людям возглавляемой им страны, которым он предлагает себя догонять? Ответ не только за ним, но и за ними…

Сейчас, спустя более чем пятнадцать лет с начала перестройки, многие согласятся, что не только сам Михаил Горбачев, может быть, не лучшим образом распорядился выпавшим ему историческим шансом (о причинах этого уже сказано), но и тогдашнее советское общество, в особенности его политическая элита и интеллигенция, да и мир в целом не использовали в полной мере «шанс Горбачева».

Партийная номенклатура предпочла политическое самоубийство августовского путча «дележу» власти с обществом, который он предлагал. Его формулу «мягкого Союза» отвергли национальные элиты, бросившиеся в передел «суверенитетов», природных ресурсов и военных арсеналов, решившие, что каждый выручит больше, торгуя ими на мировом рынке как «частник», чем как член союзного «колхоза». Интеллигенция, отступившаяся от него, за прошедшие годы разделилась на две неравные части: одна с облегчением вернулась в привычный статус обслуги «сильной власти», другая — разошлась по кухням, где продолжила свои пока еще дозволенные, но уже «нетелефонные» речи.

«Шансом Горбачева» пренебрег и Запад, получивший в итоге в партнеры хмурую и подозрительную, как в эпоху «холодной войны», Россию, угрожающую ему уже не ракетами (хотя и ими тоже), а распространением по миру грязных денег, отравленных отходов и нравов «Дикого Востока».

Романтический и грандиозный план поворота русла истории России в сторону сотрудничества с Европой и остальным миром, задуманный Горбачевым, в сущности, воспроизводил мечтания и надежды большинства предшествовавших ему российских реформаторов. Отличался он от них «только» тем, что предполагал готовность страны и ее политиков пойти за ним по эволюционному, а не революционному пути. Его расчет не оправдался.

«Горбачев пришел слишком рано», — говорит он, как бы отстраняясь от себя, как от независимой политической фигуры. Рано для чего? Чтобы быть услышанным и понятым? Или чтобы увидеть плоды своих трудов? Но кто за него и кроме него мог бы для этого загодя посадить плодовые деревья? Впрочем, он и сам это понимает и не ждет ни пожизненного признания, ни исторической «реабилитации». Он считает, что «все равно когда-то, что-то должно было начинаться». Про себя говорит: «Надо было крест нести. Даже когда уже было невмоготу…» Никто не может упрекнуть его в том, что он не попытался использовать свой шанс для того, чтобы «что-то началось».

…По случаю 60-летия, которое он отмечал, еще будучи Президентом СССР, его сотрудники в поздравительном послании процитировали слова Авраама Линкольна: «Я делаю все, что в моих силах — абсолютно все, и намерен так действовать до конца. Если конец будет благополучным, то все выпады против меня не будут иметь никакого значения. Если меня ждет поражение, то даже десять ангелов, поклявшись, что я был прав, ничего не изменят». Но Михаил Сергеевич не был бы тем Горбачевым, которого он часто всуе поминает, если бы ждал заступничества от ангелов.

Спустя пятнадцать лет после своего избрания генсеком ЦК КПСС, «постоянно неугомонный» Михаил Горбачев вновь стал партийным лидером — председателем Российской объединенной социал-демократической партии. И хотя на этот раз его избрание происходило не в мраморном склепе на территории Кремля, а в скромном здании учебного центра подмосковного совхоза, бывший Президент СССР не подает признаков уныния. «Люди уже начинают лучше понимать, что к чему. Так что на следующих выборах одними деньгами всего не решить», — говорит этот «неисправимый оптимист».