Гладиатор
Шрифт:
– Религия уже уничтожена. Кто сейчас всерьез верит в бога? Только наши сирые и убогие. Весь западный мир давно уже только соблюдает форму…
– Дорогой! Ну что же ты! – донесся снизу голос молодой женщины, обращавшейся к Михаилу Илларионовичу. – Сейчас начнется, а мы еще ничего не поставили.
– Отари Карлович! – весело крикнула она Качаури. – Вы на кого советуете ставить?
– Я бы посоветовал на того, кто в красных трусах.
– А я хотела на собачку.
– Это дело ваше.
Он кивнул Михаилу Илларионовичу, который уже спускался к своей подруге.
В это время раздались крики, сразу перекрывшие общий ровный гул голосов. На арене бело-черный дог огромными прыжками помчался в бой. Качаури, сегодня не особенно интересующийся всем этим цирком внизу, рассеянно обводил глазами зрителей. Взгляд его остановился на Нине.
Прекрасное лицо ее было бледно и строго. Она, очевидно, ничего и никого не видела, кроме одного.
Руки ее судорожно сжимали бинокль, она затаила дыхание. Он посмотрел на нее и поспешил отвернуться, оглядывая другие лица.
Он не хотел смотреть на дочь, но не мог оторвать от нее взгляда. Он снова и снова вглядывался в лицо дочери, стараясь не читать того, что так ясно было на нем написано, но против воли своей с ужасом читал то, чего не хотел знать.
Быстрая победа Николая над догом взволновала всех, и многие, не сдерживая себя, вскакивая с мест, наводили вниз бывшие у каждого бинокли, стараясь рассмотреть подробности. И когда Николай добивал пса, раскручивая его над головой за задние лапы, и шорох восклицаний пронесся по трибунам, Качаури видел, что Нина даже не заметила этого и с трудом поняла, что всех так взволновало. Он все чаще и чаще и с большим упорством вглядывался в нее, и в какой-то момент Нина, поглощенная зрелищем кровавой схватки внизу, почувствовала сбоку устремленный на себя взгляд отца.
Она оглянулась на мгновение, вопросительно посмотрела на него и, слегка нахмурившись, опять отвернулась. Она устала и больше ни разу не посмотрела на него.
Поединок, однако, проходил успешно. Публика была захвачена зрелищем, кричала и подбадривала бойцов. Все проходило как надо.
По мере того, как подробности свирепого действа на арене через окуляры бинокля да и просто так доходили до зрителей, шум и крики, которые сдержать не было никаких сил, возрастали. В этой вакханалии волнение Нины ни в коей мере не бросалось в глаза.
Обращал внимание лишь сам Отари Карлович, потому что дочь его совершенно потерялась. В какой-то момент (синетрусовый Колян особенно ловко ударил в лицо ногой краснотрусового Казанцева) она стала биться, как пойманная птица: то порывалась встать и уйти, то снова садилась.
Качаури протянул руку и тронул ее, желая привлечь внимание, но она даже не заметила.
Она поднесла бинокль к глазам и смотрела на дерущихся. Хотя весь комплекс был спроектирован и построен так, чтобы с любого места трибуны арена просматривалась одинаково хорошо, народ вскакивал со своих мест так резко и так часто, что ей все мешало смотреть. Больше, конечно, страхи.
Качаури прошел к их ложе, открыл дверь своим ключом и вошел. Подойдя к дочери, положил руку ей на плечо.
– Ты слишком переживаешь. Это вредно.
Она с отвращением отстранилась и, не взглянув на него, ответила:
– Нет, это я так, это нервы.
На арене между тем Николай сумел победить противника, но, несмотря на требования зрителей, не стал его добивать. Публика, все еще взвинченная этим захватывающим зрелищем, длившимся несколько часов, не могла сразу успокоиться. Нина сидела у самого. барьера, закрыв лицо руками, и Качаури, хорошо знавший дочь, видел, что она с трудом сдерживает рыдания. Все это ему начинало серьезно портить нервы.
Он сжал ей рукой плечо.
– Тебе надо успокоиться. Встань. Я провожу тебя.
Нина испуганно оглянулась, покорно встала и пошла к внутреннему выходу.
Они молча шли по коридору к лифту. Несмотря на все, что он видел, Отари Карлович все-таки не позволил себе думать о подоплеке волнений дочери. Он только видел внешние признаки. Видел, что Нина вела себя непривычно, поддалась эмоциям, и хотел высказать ей это. Но дело как раз состояло в том, что, не затрагивая глубокий смысл произошедшего, тот смысл, который ему подсознательно был слишком хорошо известен, Качаури не мог ей ничего толком высказать. Если отбросить, перечеркнуть этого милиционера Казанцева, Нина реагировала так, как и должна реагировать впечатлительная, тонко чувствующая девушка. Поэтому Качаури сказал совсем не то, что хотел.
– На древние Олимпийские игры женщин не пускали.;, – Что? Я не понимаю, – презрительно бросила Нина.
Он замолчал, боясь ее разозлить.
Лифт между тем довез их до седьмого этажа, где были их номера. Вышли. Дошли до ее номера. Качаури открыл своим универсальным, подходящим ко всем замкам, ключом.
В гостиной она быстро подошла к холодильнику, взяла пакет с соком, налила в стакан, жадно выпила.
– Должен сказать, – начал он, – что мне не нравится последнее время твое поведение.
Нина испугалась того, что сейчас может произойти.
Отца она знала очень хорошо. Знала, каким беспощадно жестоким мог он быть, когда кто-то противился его воле.
– Что? Что тебе не нравится? – она решительно повернулась к нему.
Нина поставила на столик стакан, вынула из сумочки сигарету, закурила. Она знала, что отцу не нравится, когда она курит, но сейчас она готова была на все… ей не было дела ни до чего, что не касалось Николая.
Кроме того, она не слышала и половины того, что говорил отец, мешал страх за Николая. А вдруг все-таки он ранен?
Качаури вдруг замолчал. Ему стало страшно при мысли, что все может как-то перемениться…
– Может быть, я ошибаюсь, – произнес он наконец, – но мне показалось, ты неравнодушна к этому милиционеру.
– Нет, ты не ошибаешься, – сказала она медленно, отчаянно и злобно взглянув на его застывшее лицо. – Не ошибаешься. Я все время думаю о нем. Я люблю его, а тебя ненавижу, не выношу. Все равно, все равно когда-нибудь надо кончать.
И, закрыв лицо руками, как только что в операторской ложе, она зарыдала. Качаури не пошевелился, не изменил направления взгляда. Угрюмое выражение исчезло с его лица. Он подошел к Нине, коснулся ее руки. Она вздрогнула, посмотрела на него.