Гипнотизер
Шрифт:
Члены правления расселись, перешептываясь и беспокойно вертясь. Один из них позвякивал мелочью в кармане брюк. Другой спрятался, углубившись в свой ежедневник. Анника подняла глаза, спокойно улыбнулась и сказала:
— Эрик, прошу вас.
— Мой метод, — начал я, — мой метод сводится к лечению травм посредством групповой гипнотерапии.
— Это мы поняли, — вздохнул Ронни Йоханссон.
Я попытался коротко рассказать о том, что делал все это время. Меня слушали рассеянно; некоторые смотрели на меня, некоторые тяжело уставились в стол.
— К сожалению, мне нужно идти, — сказал через некоторое время Райнер Мильк и поднялся.
Он пожал руку кое-кому из присутствующих и вышел из комнаты.
— Вы получили материалы заранее, — продолжал я. — Я знаю, отчет довольно длинный, но это необходимо. Я не мог сократить его.
— Почему? — спросил Педер Меларстедт.
— Потому что делать выводы еще рановато, — пояснил я.
— А если перепрыгнуть два года?
— Трудно сказать, но модели поведения я вижу, — ответил я, хотя знал, что не должен ввязываться в такой разговор.
— Модели поведения? Что за модели?
— Не хотите рассказать, чего вы рассчитываете достичь? — улыбаясь предложила Анника.
— Я надеюсь выявить ментальные барьеры, которые остаются у человека при погружении в гипноз, определить, как мозг в состоянии глубокого расслабления находит новые способы защитить личность от того, что ее пугает. Я полагаю — и это поразительно, — что когда приближаешься к травме, к ядру, к тому, что представляет настоящую опасность… Когда под воздействием гипноза вытесненные воспоминания наконец проявляются, человек в последней попытке защитить тайну начинает цепляться за все подряд. И тогда, как я начал догадываться, он перетягивает в существующие в памяти образы материал своих сновидений, только чтобы избежать прозрения.
— Избежать понимания того, в каком положении он находится? — с внезапным интересом спросил Ронни Йоханссон.
— Да, или, точнее, нет… преступников там нет, — ответил я. — Преступников заменяют чем угодно, часто зверями.
За столом стало тихо.
Я увидел, как Анника, которая до сих пор как будто испытывала неловкость за меня, спокойно улыбнулась.
— Так действительно может быть? — почти шепотом спросил Йоханссон.
— Насколько отчетлива эта модель? — спросил Меларстедт.
— Она ясно прослеживается, но еще не подтверждена, — пояснил я.
— А в других странах такие исследования проводятся? — поинтересовался Меларстедт.
— Нет, — неожиданно ответил Йоханссон.
— Скажите, — вмешался Хольстейн, — если сейчас прекратить работу, как по-вашему, пациент сможет найти новую защиту в гипнозе?
— Можно ли пойти дальше? — спросил Меларстедт.
Я почувствовал, что у меня горят щеки, тихо кашлянул и ответил:
— Я думаю, что при более глубоком гипнозе можно опуститься ниже уровня образов.
— А как же пациенты?
— Я тоже про них подумал, — сказал Меларстедт Аннике.
— Все это, конечно, чертовски заманчиво, — сказал Хольстейн. — Но я хочу гарантий… Никаких психозов, никаких самоубийств.
— Да, но…
— Вы можете обещать, что ничего подобного не будет? — перебил он.
Франк Паульссон созерцал этикетку на бутылке воды. Хольстейн посматривал на часы, у него был утомленный вид.
— Моя главная цель — помочь пациентам, — сказал я.
— А исследование?
— Оно…
Я откашлялся и тихо произнес:
— Оно все же побочный продукт. Так я понимаю.
Сидевшие за столом переглянулись.
— Хороший ответ, — подал голос Франк Паульссон. — Я полностью поддерживаю Эрика Барка.
— Я все равно беспокоюсь за пациентов, — возразил Хольстейн.
— Здесь все есть. — Паульссон указал на сборник материалов. — Здесь Барк подробно описал, как меняется состояние пациентов. Выглядит более чем многообещающе.
— Это настолько необычное лечение, настолько смелое… Мы должны быть уверены, что сможем отстоять его, если что-то пойдет не так.
— Такого не должно случиться, — сказал я. По спине побежали мурашки.
— Эрик, сегодня пятница, все хотят домой, — заключила Анника. — Я думаю, вы можете рассчитывать на возобновление финансирования.
Остальные согласно кивнули; Ронни Йоханссон откинулся назад и хлопнул в ладоши.
Когда я пришел домой, Симоне стояла в просторной кухне. Она выкладывала на стол продукты из четырех пакетов: спаржа, свежий майоран, цыпленок, лимон и жасминовый рис. Увидев меня, она рассмеялась.
— Что такое? — спросил я.
Симоне покачала головой и сказала, улыбаясь до ушей:
— Видел бы ты себя.
— А что?
— Ты похож на мальчишку на рождественском утреннике.
— Что, настолько заметно?
— Беньямин! — позвала она.
Беньямин пришел на кухню, держа в руках футляр с лекарствами. Симоне постаралась скрыть улыбку и показала на меня:
— Посмотри на папу. Какой он?
— Как будто радуется.
— А я и радуюсь, малыш. Радуюсь.
— Уже придумали лекарства? — спросил он.
— Лекарства?
— Ну чтобы я выздоровел, чтобы мне больше не надо было делать уколы, — объяснил он.
Я взял его на руки, обнял и объяснил, что лекарства еще не придумали, но я надеюсь, что скоро придумают. Надеюсь на это больше, чем на что-либо еще.
— Ладно, — сказал он.
Я спустил его на пол и увидел задумчивое лицо Симоне.
Беньямин потянул меня за штанину.