Чтение онлайн

Далее к иконе приложились прочие чины, и она вновь вернулась в руки Гермогена. Он остановил на ней трепетный взор, и черты Богоматери поразили его скорбью. И подумалось ему, что Её скорбь о Сыне многострадальном, о предречённой Ему смертной тоске. Ведает ли Он о своём крестном пути? В чертах Его недетская твёрдость и словно бы готовность к чему-то. Се грядёт Сын Божий...

...В церкви всё готово принять икону. Установлен аналой, подобный церковному престолу, высокий столик со столешницей, покрытый золотой парчой. От обилия свечей такое сияние, будто от солнца, когда оно начинает подыматься к зениту. Ни робкий шёпот позади, ни треск свечей — ничто не отвлекает Гермогена. Устанавливая икону перед лицом входящих в церковь людей, он молитвенно священнодействует. Он чувствует, как от иконы идут неведомые таинственные токи, и в нём словно что-то звенит. Сейчас к ней станут припадать люди, жаждущие исцеления. Спасти бы, исцелить несчастных людей от недугов и хвори. «Даруй, Владычица, спасение сирым сим, смятенно дожидающим новой беды!»

Думает Гермоген и о том, как поддержать церковь, приходящую в упадок. Обитель Николы Тульского не имела ни денежного жалованья, ни хлебной руги [25] . Прежде многие церкви держались помощью монастырей, но ныне царь передал монастырские угодья в казну. Да Богоматерь сжалилась над ними, послала свою скорую помощь. Для убогой церкви сия святыня — богатство. Недаром молвится: «Убогим Бог прибыток». Вон сколько народу притекло к Николе Тульскому! Вся Казань будет тут.

Вглядываясь в лица толпившихся у входа, Гермоген узнал свою просвирницу, что жила в келье при Николе Гостином. Была она сирой калекой при одной ноге, питалась от церкви. Сколько помнил, на ней было одно и то же платье из тёмной тафты. (Вдовья тафта, как тогда говорили, и вдовья беда горчее всех людей.) Да токмо всяк считал свою беду самой горшей. Вглядись, Матерь Божья, в лица сирых сих и восплачь вместе с ними! Где ещё найдёшь столько горя, как на Русской земле!

Но вот дьячок с иноком начали пропускать людей к иконе. Первой подвели бесноватую. Конвульсивно двигая головой, она заходилась в страшном крике. Священник благословил её иконой. Она остановила на Богоматери мутные глаза.

— Приложись!

Бесноватая поняла, откинула голову, прикоснулась губами к иконе, что-то шепча, бормоча. Понемногу сквозь бормотание стали слышны слова молитвы. Чувствовалось, что больная приходит в себя. Только слабо подёргивалась голова. Но вот она подняла глаза на священника, потом перевела их на икону, которую он ставил на место. Кто-то спросил:

— Полегчало, милая?

Женщина обвела глазами людей и побрела прочь, словно это не она бесновалась и кричала. На Руси таких женщин называли кликушами. Кликушество было своего рода психической болезнью, вызванной изнурительным трудом и тяжёлыми невзгодами.

Бабы, ожидавшие своего черёда причащения святой иконе, провожали кликушу сочувственными взглядами, шептали:

— Матушка-Заступница, приди к нам, сиротам, в беде нашей!

Для них, как и для этой кликуши, было целительным уже само ожидание чуда, непогрешимая вера в него. Удивительно ли, что всяк норовил подоле задержаться возле иконы. Вот приложился к ней длиннобородый инок, но не спешил отойти прочь, упал на колени, облобызал парчовое покрывало, бережно, точно святыню, поднося парчу к губам. Видя, как тяжело ему подниматься с колен, Гермоген подал ему руку.

— На что жалуешься, болезный мой?

— Тяжело жить, батюшка. В миру всё было не по мне, всё не так. Постригся ныне, и опять на душе теснота. Исполняю устав, смиряюсь, а в душе прекословлю.

— Или смирение не даёт мира душе?

— Никак. Читаю молитву, а в душе бунт.

— Прими строгий пост. Соединяя послушание с ропотом, услужаешь бесу.

Гермоген окропил инока святой водой, увидел — неуверенность в его лице сменилась спокойствием. Из церкви он вышел с весёлым лицом.

И сколько увечных и калек возносили хвалу Богородице! Вот радуется свету Божьему прозревший слепец.

— Истинно ли, Матерь Пресвятая, что вижу Тебя? О, сколь веселит душу Твоё божественное сияние! Чаял ли узреть Твой лик!

Долгой в тот день была череда людей, жаждущих получить исцеление либо утешение. Было тут и немало инородцев.

— Как тебя звать? — спросил Гермоген татарина, благоговейно приложившегося к иконе. Платье на нём было русское, а на голове татарская тюбетейка.

— Петром назвали.

— Кто крестил?

— Поп Григорий.

— Не обижают свои?

— Нет, не обижают. Жалеют.

— То промысел Божий сохраняет тебя в добре и здравии и помогает сыскать благосклонность сородичей. Да хранит тебя Бог!

— Помолись, поп, о сыне моём — младенчике!

— Как звать-то?

— Иваном.

— Непременно помяну во здравие!

В обитель набилось много людей. Становилось душно. Иные, приложившись к иконе, оставались, притулившись у стены, возле самого входа.

— Ты, старая, просишь о чём или так стоишь? — спросил Гермоген у старушки, повязанной тёмным платком.

— Не сердитуй, батюшка, я, может быть, ещё дождусь чего. В церкви и постоять весело. А домой мне, что в домовину.

— Вековуха она, — пояснила другая, — прижилась у сестры, да, видно, не на радость.

— Так-то, батюшка, лучше по миру ходить, чем в чужую клеть зайтить...

— И нам, батюшка, дозволь на икону намолиться да наглядеться.

— Изрещи невозможно, что за светлобожественный лик у Владычицы. Сердце тает и трепещет.

И хоть говорилось всё это шёпотом, дьячок с видом укора подошёл к ним, и женщины смолкли.

Гермоген направился к выходу. Повелением владыки ему надлежало сделать описание тому, что видел в церкви Николы Тульского, дабы довести о случившемся до самого царя. Между тем Гермоген чувствовал усталость, голову кружило, не хватало воздуха.

Свежий воздух слегка взбодрил его. Только что прошёл дождь. В воздухе была разлита свежесть. Пахло хвоей. И вдруг его словно что толкнуло. Он огляделся. Из церкви выходила покойная жена... Ксения. Тонкий стан и тёмная накидка, под какой она имела обыкновение прятать зябнувшие плечи, строгий потупленный взгляд. Боже, в своём ли он уме?! Закрыл глаза, открыл и, когда женщина поравнялась с ним, узнал в ней хромоножку, что в глубоком поклоне стояла перед иконой.