Француз
Шрифт:
Тихон ахнул, но все-таки обрадовался… Он уж боялся, что его Макар век холостяком останется. А ему хотелось иметь «настоящих» внучат.
У Тихона Егорыча, помимо Макара, был еще шестнадцатилетний сын Петр и дочь, уже тридцатидвухлетняя вдова полицейского пристава с тремя детьми.
Старик любил дочь Анну и ее детей, но они прозывались Шашкины, а не Тихоновы, были не прямые, настоящие внуки. Ему хотелось, чтобы в доме был второй Тихон, маленький. Положим, он будет не Тихон Егорыч, а Тихон Макарыч, но все-таки тоже Тихон Тихонов.
Разумеется, когда Макар заявил, что есть на Москве девица, которая ему полюбилась и на которой бы он женился, то отец его сейчас взялся за дело и, расспросив сына, где, что и как, поручил дело не кому-нибудь, а самой Исаевне — первой московской свахе.
Глафира Исаевна Колобашкина, шестидесятипятилетняя старуха, сватных дел мастерица, занималась этим щекотливым, головоломным и хитроумным делом уже лет сорок и поженила пол-Москвы.
Трудно было даже женщине по улицам ходить. Направо и налево кланялся ей мимоидущий народ, приветствовал и задерживал на пути опросами и беседами. Не раз уже, а десятки разов пришлось Глафире Исаевне сватать и под венец отправлять детей тех, кого она когда-то сосватала и женила.
Но дело Макара Тихонова, хотя и комиссариатского чиновника и, стало быть, личного дворянина, а не мещанина, каким был отец его, оказалось не под силу даже самой Колобашкиной. Бывают на свете диковины, и одна из этих диковин потрафилась в деле любви канцеляриста.
Макару Тихонову, как разузнала и затем расследовала все сваха, полюбилась девица из купеческого звания, дочь простого второй гильдии купца Хренова, а не ахти какого важного барина или бы почетного гражданина. А между тем в деле с первого же шага пошли затруднения.
Другой бы кто сказал, что дело просто не может устроиться, но Колобашкина никогда ни при чем не падала духом, говорила, что хотя дело «затопталось на месте», но все-таки при ее уменье и стараниях двинется и приведет к успешному концу раньше или позже.
Долго, однако, ждали успеха Тихоновы, отец и сын, и много раз начинали отчаиваться.
Переговоры, условия и порученье дела Колобашкиной происходили на Фоминой, а теперь уже шел июль месяц.
Сваха, опытная и хитрая, из сил выбивалась и ничего добиться не могла.
Семья возлюбленной Макара наотрез отказала выдавать дочь за канцеляриста. Да кроме того, и сама девица то насмешливо, то горделиво удивлялась, как это приключилось, что сын мещанина, хотя сам и провинциальный секретарь, отважился на нее рот разевать и посмел ее в свои предметы взять.
Раза три Исаевна, уже отчаиваясь, предлагала Макару выискать ему живо другую невесту — и краше, и богаче, — но канцелярист только отчаянно махал руками.
— Мало ль на Москве девиц! — воскликнул он. — Да все они мне — вот в один куль да в речку. А эта — вся моя жисть… Либо на ней жени, либо я навек холостой останусь.
В то же время Тихонов стал замечать, что сын начал сильно тосковать, менее усердно заниматься по службе и уже раза два выговор за что-то получил от начальства.
И старик начал роптать:
— Знал бы — в это дело не вступался. А теперь из-за неудачного сватовства хуже малый разгорелся.
Наконец Исаевна так надоела назойливыми посещениями семье Хреновых, что купец не велел ее на двор пускать, а однажды погрозился метлой со двора прогнать. И даже в три метлы.
А Исаевна не унывала и все раздумывала, как горю пособить. Наконец она додумалась до такого, что ей — завзятой свахе — по-настоящему даже бы и совестно было предлагать Тихонову.
— Поди ты, Тихон Егорович, и проси своего благодетеля, — сказала она. — Я все руки об них, крутолобых, обломала. Не хотят они твоего Макара Тихоновича… А благодетель твой может тут много. Лишь бы захотел. А он тебя да и Макара Тихоновича любит.
— Что же он может? — спросил Тихонов, удивляясь.
— Пускай он едет сватать. Он в Москве тоже особа не хуже графа Растопчина — из-за своих деньжищ. Да и человек он страсть умный, умнеющий. Попроси его. А как и что делать и сказывать — это он сам намыслит и рассудит. Иди, говорю.
Подумал-подумал Тихонов и пошел к благодетелю, то есть к купцу Живову.
Долго потом помнил Тихонов свое свидание с благодетелем.
Он попал к купцу-миллионеру в такой день и час, который всем москвичам был потом долго памятен.
В столицу только что пришло первое известие, что после битвы русских войск с войсками Бонапарта русская армия еще отступила ближе к Москве. Стало быть, неприятель все подвигается и все ближе к Первопрестольной.
Тихонов заявил и объяснил свое дело.
— Свадьба. Знаю! — угрюмо отозвался Живов. — Дурак!.. До свадьбы ли тут, когда француз лезет и в Москве будет!
Тихонов ахнул, но затем принял слова Живова за шутку и стал улыбаться.
— Эхма, народец, — рассердился Живов, но тотчас же вздохнул и стихнул. — Что с тебя, дурака, спрашивать, когда такие тузы, как наши сенаторы, и те верят граматкам графа Растопчина, что мы здесь, в Москве, как у Христа за пазухой.
После некоторого молчания Тихонов опять заговорил о деле.
— Помогите, Иван Семенович! На вас одна надежда. Малый же захирел, тоскует так, что со стороны глядеть больно. Помогите!..
Живов вспыхнул.
— Дуракова осина! Тебе говорят, что через неделю-две, ну, месяц Бонапарт под Москвой будет. Сражение начнется у всех застав. В охотники всех силком брать будут. Тебя и меня возьмут, не токмо твоего Макара. И убьют всех нас троих. А ты, дуракова осина, о свадьбах помышляешь!
Тихонов испугался и молчал.
— Простите. Я сдуру! — выговорил он. — Правда ваша…