Фраер
Шрифт:
Сердце как назло молчало и никак не хотело дать совета.
Я надел чистое бельё, чёрный милюстиновый лепень, который одевал только в торжественных случаях.
Потом быстро вышел из барака. За воротами локалки меня догнал Женька.
Я спросил.
– Ты со мной?
Тот кивнул.
Гену мы увидели в отряде. Он сидел на табуретке в углу секции и сноровисто, словно паук плёл свою паутину.
Я подошёл к нему вплотную. Сказал:
– Пошли со мной.
Гена кивнул. Встал. Потянулся к карману. Женька перехватил его руку. Вынул из пальцев нож, забросил его в угол, под шконку.
– Не советую. Приблуда тебе сегодня не понадобится.
Я шёл впереди. Гена между нами.
Перед дверями каптёрки я посторонился.
Плотно прикрыл за собой дверь. Сорвал со шкафчика полотенце. Женька спросил с тоской.
– Гена, зачем ты это сделал?
Тот умоляюще смотрел по сторонам. В его испуганных глазах- ужас, мольба о пощаде.
Я накинул ему на шею полотенце. Затянул. Гена захрипел, схватился за горло руками, рванулся изо всех сил и бросился к окну. Посыпались осколки. Женька стянул его с подоконника. Куском простыни перевязал ему окровавленные руки.
– Смотри, Гена!
– Сказал я.- Мой член остановился в одном сантиметре от твоего носа. Не забудь об этом, когда будешь выходить из локалки.
Гена потеряно и согласно кивнул головой.
Вышел из ворот и стал как вкопанный, поглядывая то в сторону надзорки, то – своего барака. Он был похож на витязя, стоящего на распутье и не знающего, куда идти.
Потом почесал затылок и вдруг, как вспугнутый сохатый, ломанулся в сторону вахты. У дверей штаба он столкнулся Васей- Ментом и начал ему что-то торопливо объяснять.
Я вынул сигареты. Безобразно дрожали руки. Хотел закуpить, но зажигалка не загоралась.
«Я сейчас чуть было не совершил непоправимое..»
Вспыхнул фитилёк.
Лёгкий ветерок трепал фанерный щит на стене штаба. На щите была изображена радостно улыбающаяся женщина, с плачущим грудным ребенком на руках.
В нижней части плаката каллиграфическими почерком Асредина был вписан призыв, напоминающий крик души – «Тебя ждут дома!».
Женщина на плакате как две капли воды походила на начальницу спецчасти Эльзу Ракитскую.
Выражение лица ребёнка не оставляло никаких сомнений в том, что папу после возвращения домой ждёт суровый мужской разговор с сыном.
Через десять минут меня по громкой связи вызвали к ДПНК.
Я шёл звонкий, как натянутая струна. Знал, что сам только что захлопнул себе дверцу на свободу. Теперь мне придётся досиживать ещё год и два месяца...это четырнадцать месяцев... четыреста с чем то дней.
Мой жест мог стоить мне очень дорого. Судьба. Фатум! А с ней нужно всегда обращаться очень бережно, чтобы не обострять отношения.
Но ничего... Как там говорил Колесо- «Неважно сколько сидеть. Важно, как сидеть».
Ветер гнал по плацу тонкий целлофановый пакет.
Я остановился перед плакатом, любуясь чёткими буквами. Уступил дорогу группе этапников, которых Вася Мент вёл рыхлить запретку. В руках у них были грабли. Деревянные ручки матово блестели на солнце.
По внутренним законам зэк, который вышел работать на запретку, автоматически становился «козлом».
– Шире шаг, граждане осужденные– крикнул я,– стряхнём преступное прошлое со своих ног! Активнее становися на путь перевоспитания!
Посетовал прапорщику- Что за народ! Никак не хотят ускоряться. Так и будем с ними плестись в хвосте перестройки и гласности!
Этапники угрюмо прошли мимо. Башей поправил на поясе дубинку.
– Поменьше пизди!- Посоветовал он- Здоровее будешь!
Сегодня была смена капитана Алексеева.
Я ждал его- педантичного, тщательно выбритого, невозмутимого. Алексеев хорошо знал меня, я всегда чувствовал его расположение. В небрежно накинутой на плечи шинели он был похож на адмирала Колчака.
Я уже говорил ему об этом пару лет назад, когда после встречи Нового года стоял в клетке. В тот раз я попал в точку. Колчак был его кумиром. Алексеев объявил мне персональную амнистию и выпустил из клетки в отряд.
На этот раз всё было гораздо серьёзнее.
Я стою в клетке. Воняет мочой. Видно кто- то здесь обоссался до меня.
Капитан выписывает постановление. В конце коридора мелькает Женька. Его повели к кумовьям.
* * *
Снова бетонные серые стены.
Забиться бы в угол и завыть там по-волчьи от тоски. И так получить хоть чуточку сил.
Может быть мне и в самом деле начать молиться?
* * *
Через трое суток дверь камеры открылась.
– Осуждённый, была команда "подъем! Встать!" - Дежурный по ШИЗО прапорщик Лаптев пнул по нарам.
На пороге, закрыв проём телом, стоял зам по режиму майор Бабкин.
Он только что вернулся из отпуска и сейчас с грустью думал о том, что сука- жизнь опять заставляет его с самого раннего утра разбирать косяки
мелкоуголовной швали.
Бабкин смотрит на меня с нескрываемой грустью.
– Гражданин майор…
– Молчать!
Встревает Лаптев.
– Он вообще отпетый, товарищ майор!
– Не понял,– вздрагивает Бабкин.
– Вчера ночью через решку кричал.- Поясняет прапорщик.
Заместитель начальника колонии терпеть не может алкоголика Лаптева. Он морщится.
– Ладно, ладно. Иди! Мы тут сами разберёмся.
Когда Лаптев выходит, Бабкин осуждающе качает головой.
– Нашёл время по шизнякам сидеть, на воле дел невпроворот. Ладно, рассказывай, что случилось?